Григорий Иванович постоял у калитки, глядя на дом. Разумная часть его мозга — та часть, что была опером, что раскрывала преступления, что знала, когда нужно отступить — кричала, чтобы он развернулся и ушёл. Позвонил в областное управление. Приехала бы опергруппа, провели бы обыск, нашли бы доказательства.
Но другая часть — та, что три года пила, чтобы забыть последнее дело, ту девочку, которую не успели спасти — хотела знать. Хотела понять. Хотела посмотреть в глаза убийце и спросить: "Почему?"
Он толкнул калитку. Она скрипнула — жалобно, предупреждающе. Григорий Иванович прошёл по тропинке к веранде, поднялся по ступенькам и постучал.
Долгая пауза. Потом шаги — медленные, тяжёлые — дверь открылась.
Дарья Семёновна была маленькой женщиной — ниже его на голову — с седыми волосами, стянутыми в узел, и лицом, изборождённым морщинами. Она была в домашнем халате и фартуке, и от неё пахло мылом и чем-то ещё. Чем-то мясным, сладковатым. Запахом, который Григорий Иванович узнал — он бывал на вскрытиях, знал этот запах.
— Да? — спросила Дарья Семёновна. Голос был ровный, без эмоций.
— Добрый день, — сказал Григорий Иванович, улыбаясь самой дружелюбной улыбкой. — Меня зовут Григорий Иванович. Я пишу книгу про ваш город. Не могли бы вы уделить мне немного времени? Поговорить о Студёных Ключах, о жизни здесь.
Дарья Семёновна смотрела на него долго. И Григорий Иванович видел в её глазах не страх, не удивление. Понимание. Она знала, зачем он пришёл. Знала, что он знает.
— Проходите, — сказала она, распахивая дверь шире. — Чаю?
— С удовольствием.
Он вошёл в дом, и дверь за ним закрылась — тихо, окончательно, как крышка гроба.
Внутри дом был удивительно обычным. Чистая прихожая, вязаные половички, зеркало в тяжёлой раме. Кухня — старая, с чугунной плитой и геранью на подоконнике — пахла щами и свежим хлебом. На столе лежала вязаная салфетка, стояла сахарница, рядом — фотография в рамке. Молодая женщина с косой до пояса и мужчина с темными волосами. Свадебное фото, судя по всему.
— Садитесь, — сказала Дарья Семёновна, кивая на стул. — Сейчас чай заварю.
Григорий Иванович сел, положив руки на стол. После всего, что он узнал, он не собирался пить чай — но нужно было поддерживать видимость.
Дарья Семёновна возилась у плиты, доставая чашки, заваривая чай. Движения её были неспешными, привычными. Женщина, которая всю жизнь готовила, убирала, вела хозяйство. Обычная бабушка. Только руки у неё были сильными — слишком сильными для её возраста и комплекции. Руки, которые умели держать нож.
— Вы давно в Студёных Ключах? — спросила она, не оборачиваясь.
— Неделю.
— И как вам?
— Тихий город. — Григорий Иванович улыбнулся. — Слишком тихий, пожалуй. Люди здесь... замкнутые. Не любят говорить о некоторых вещах.
— О каких, например?
— О пропавших людях. — Он сделал паузу. — О доме на Волчьей улице. О вас, Дарья Семёновна.
Она застыла на мгновение, потом продолжила разливать чай.
— Про меня? — переспросила она, ставя чашку перед ним. — Что про меня говорят?
— Разное. — Григорий Иванович посмотрел ей в глаза. — Что вы приглашаете людей в свой дом. И они больше не выходят.
Дарья Семёновна села напротив, взяла свою чашку обеими руками. Руки не дрожали.
— И вы пришли сюда проверить? — спросила она тихо. — Храбрый вы человек. Или глупый.
— Не храбрый и не глупый. — Григорий Иванович наклонился вперёд. — Просто любопытный. Я был опером двадцать лет. Привык задавать вопросы. Искать ответы.
— И какие вопросы вы хотите задать мне?
— Только один. — Он сделал паузу. — Сколько?
— Сколько чего?
— Сколько людей вы убили, Дарья Семёновна?
Тишина. Долгая, тяжёлая тишина, в которой слышалось только тиканье старых ходиков на стене и шелест ветра за окном.
Дарья Семёновна поставила чашку на стол. Посмотрела на свои руки — изборожденные венами, покрытые старческими пятнами.
— Не считала, — сказала она просто. — Перестала считать после пятидесятого. Может, сто. Может, больше. Не помню.
Григорий Иванович выдохнул. Он ожидал отрицания, гнева, попытки выгнать его. Но не спокойного признания.
— Почему? — спросил он.
— Почему убивала? — Она улыбнулась — печально, устало. — Или почему вам призналась?
— И то, и другое.
Дарья Семёновна встала, подошла к окну. Смотрела на улицу, на мартовскую слякоть, на голые деревья.
— Убивала, потому что должна была, — сказала она тихо. — Потому что наверху, в детской, лежит то, что нельзя не кормить. Понимаете?
— Нет, — честно ответил Григорий Иванович. — Не понимаю. Объясните.