— Хотите увидеть? — Она обернулась. — Хотите посмотреть на мою ношу? На моё проклятие?
— Да.
— Тогда пойдёмте. — Дарья Семёновна направилась к лестнице. — Только не кричите. Он не любит крика.
Лестница была узкой, крутой, ступеньки скрипели под ногами. Григорий Иванович поднимался следом за Дарьей Семёновной, и с каждой ступенькой температура словно падала. На втором этаже было холодно — не по-зимнему холодно, а как-то неправильно, противоестественно. Холод, который исходил не от мороза, а от чего-то другого. От отсутствия тепла. От отсутствия жизни.
Запах здесь тоже был другой. Мясной запах с первого этажа стал сильнее, смешался с чем-то ещё — с плесенью, с сыростью, со сладковатым амбре гниения. Григорий Иванович почувствовал, как желудок сжался в комок.
Дарья Семёновна остановилась у двери в самом конце коридора. Дверь была обычной — деревянной, крашеной в белый цвет — но на ней висел замок. Массивный, старый замок, который не открывался изнутри.
— Он не может выйти, — объяснила Дарья Семёновна, доставая ключ. — Слишком слаб ещё. Но скоро... скоро сможет. — Она повернула ключ в замке. — Готовы?
— Да, — солгал Григорий Иванович.
Дверь открылась.
Комната была обычной детской — обои с мишками, кроватка, игрушки на полках. Но игрушки покрылись пылью, обои пожелтели, а от кроватки исходил холод такой интенсивности, что Григорий Иванович увидел своё дыхание.
И в кроватке лежало... что-то.
На первый взгляд — ребёнок. Маленький, худой, в пелёнке. Но кожа у него была цвета старого пергамента, волосы — как паутина, а руки...
Григорий Иванович шагнул ближе, вглядываясь.
Руки были слишком длинными. Пальцы — слишком тонкими, с ногтями, больше похожими на когти. А лицо... лицо было древним. Не старым — древним. Как у существа, которое помнит времена, когда мир был молодым.
И глаза. Господи, эти глаза.
Огромные, чёрные, бездонные. Они смотрели на Григория Ивановича, и в них не было ничего человеческого. Только голод. Голод такой глубокий и всепоглощающий, что рядом с ним океан казался лужей, а вечность — мгновением.
— Что... что это? — прошептал Григорий Иванович.
— Мой сын, — ответила Дарья Семёновна. — Дитя Зимних Сумерек. Тот, Кого Нельзя Не Кормить.
Дитя зашевелилось, повернуло голову в сторону Григория Ивановича. И вдруг его охватило странное чувство. Чувство такого голода, такой древней, первобытной жажды поглощать, пожирать, потреблять, что у него подкосились ноги.
Он отшатнулся, схватился за косяк двери.
— Господи...
— Нет никакого Господа, — тихо сказала Дарья Семёновна. — Если бы был, Он не позволил бы этому существовать. — Она закрыла дверь, заперла на замок. — Теперь вы понимаете?
Григорий Иванович не отвечал. Он спускался по лестнице — торопливо, почти бегом — и рухнул на стул на кухне. Руки тряслись. Всё тело тряслось.
Дарья Семёновна спустилась следом, налила ему воды. Он выпил залпом, подавился, закашлялся.
— Что... — Он сглотнул. — Что это было?
— Проклятие рода. — Она села напротив. — Моя прапрабабка родила Его. Не знаю, как — то ли Чёртов Камень в Мёртвой Роще, то ли что-то другое. Но Он появился. И с тех пор каждое поколение женщин в нашем роду рожает Его заново. Он умирает вместе с матерью и рождается заново в следующей. Вечный цикл.
— Это... это невозможно.
— Вы только что видели Его. — Дарья Семёновна усмехнулась. — И всё еще говорите о невозможном?
Григорий Иванович потёр лицо руками. Двадцать лет оперативной работы. Двадцать лет рационального мышления, логики, доказательств. И всё это рухнуло за пять минут.
— Почему Он... почему Он питается людьми? — спросил он.
— Не знаю. — Дарья Семёновна пожала плечами. — Моя мать говорила, что Он — часть Того, Кто Спит в Зимних Сумерках. Древнего божества, которое было заточено в земле под Чёртовым Камнем ещё до прихода людей. Дитя — это Его отросток, Его палец, Его щупальце, если хотите. Если я не буду кормить Его...
— Что будет?
— Он умрёт. — Дарья Семёновна посмотрела ему в глаза. — И в ту же секунду Спящий проснётся. Выйдет из-под земли. И мир превратится в зиму. Вечную, холодную зиму, где нет места живым.
— Вы... вы и правда в это верите?
— Я не верю. — Голос её стал жёстким. — Я знаю. Потому что однажды, давно, когда я была молодой и глупой, я попыталась не кормить Его. Три дня Он лежал без еды. И на третий день зима пришла. В июле. Снег выпал такой, что деревья ломались. Температура упала до минус тридцати. Люди умирали от холода, скот дох, урожай погиб. И только когда я принесла Ему жертву — соседского парня, который зашёл занять соли — зима отступила.
Тишина.
— Меньшее зло, — прошептал Григорий Иванович. — Вы убиваете одного, чтобы спасти всех остальных.