Обстановка была превосходная. Домики, разбросанные по густому ковру травы. На зеленых холмах шевелились ветви пальм. Вокруг озера разрослись дубы и кедры, а в озере водилась настоящая рыба. Тропическое небо было вечно голубым, в вышине его оживляли кучки облаков.
Обитатели коттеджа, в котором поселился Райленд и где старостой был Уайтхарт, почему-то называли себя «Президентами Дикси». Никто уже не помнил, какой обреченный на утилизацию выбрал такое название, но давать название домикам стало традицией. «Президенты Дикси», согласно договору, был чисто мужским коттеджем. Но обитатели могли и выбирать — на «Небесах» не придерживались монашеских правил, существовали смешанные коттеджи, оттуда по вечерам слышались жуткие вопли и смех. Это тоже было правом обитателей.
Прислушиваясь вечером к разговорам жильцов коттеджа, Райленд обнаружил несколько вещей, сильно его удививших. Коттедж напротив занимала целая семья. Странно! Семья по фамилии Минтон — какое групповое преступление могла совершить целая семья Минтонов? Что-то здесь было не так.
Райленд хорошо знал принцип, лежавший в основе орган-банка. Ему подробно объяснили этот принцип во время транспортировки в субпоезде — как будто в системе Плана мог быть хоть один человек, не знавший этих принципов с детства. Каждый индивидуум в системе Плана обязан вносить свою лепту в общее дело на благо всего человечества. Если неумение или нежелание не дают ему исполнить заданную работу, тогда свою долю он должен внести иным способом. Его конечности, внутренние органы и кожа шли на лечение более ценных граждан Плана. Ими заменяли пострадавшие в авариях органы, или части тела, разрушенные болезнью.
Конечно, процесс был намного привлекательнее для реципиента, чем для донора. Но была в нем и своего рода суровая справедливость, и, как подумал Райленд, утешение, помогающее перенести наказание. Благо всего мира было важнее, чем его собственное мелкое благополучие!
И все же…
Одна мысль его весьма беспокоила. Он слышал и знал о многих людях, утилизованных в орган-банке.
Но что-то не мог припомнить, встречал ли он хотя бы раз человека, который получил новые органы.
Теперь, наконец, когда поздно было над этим размышлять, Райленд мог вернуться к загадке трех пропавших дней. Его мучило опасение, что он когда-то действительно обладал секретом, способным преобразить весь План Человека — если бы только он мог вспомнить!
В тот вечер, посмотрев немного, как играют в карты, он прилег на койку и попытался вспомнить, что же тогда произошло. Неужели в дверь его стучали дважды? Первый раз в пятницу, а потом в понедельник? Если в самом деле приходил Хоррок, какое сообщение мог он принести? И даже если бы нереактивную тягу можно было изобрести, какую могла она представлять опасность для Плана? Кто еще, кроме Дондерево, сумел освободиться от власти Машины?
Ответов он найти не мог. Туман в памяти становился только гуще. Даже пухлое, с каким-то извиняющимся выражением лицо доктора Трейла успело немного затуманиться. И Райленд больше не вздрагивал, припоминая, как холодные электроды пристегивались к телу. Он заснул и увидел во сне, что он изобрел нереактивный двигатель.
Это было обыкновенное помело. Сидя верхом на помеле, он летел сквозь джунгли мишурных пятиконечных звезд, по пятам следовал генерал Флимер на пространственнике. Флимер пришпоривал и терзал животное, и оно жутко вскрикивало.
— Подъем! Подъем! Всем вставать!
Райленд моментально проснулся. В конце ему снилось, что он в орган-банке, в мягкой постели, и вдруг оказалось, что это и в самом деле так. Он сел, протирая глаза, глядя на кровать напротив. Она больше напоминала склад протезов, чем кровать нормального человека. На колесном кресле с автономным питанием и мотором были смонтированы около десяти фунтов стальных, медных, резиновых и пластиковых заменителей. Большая часть тела товарища по комнате находилась сейчас не в постели, а в этом кресле.
Комнату с Райлендом делил некогда полный человек с розовым лицом — это было видно по тем местам, которые еще уцелели, — и с неприятным характером. Звали его Алден.
— Давай, Райленд, — проскрипел он тонким шепотом недавно оглохшего человека. — Ты знаешь порядок. Помоги мне.