– Ты читал это, папа?
Он отвел глаза, и она поняла, что дальше фотографий дело не зашло.
– Ну, когда решишься прочитать, обрати внимание, что мама сообщила, будто я отказалась ее поддержать и вместо этого предложила выпрыгнуть из окна.
Джордж посмотрел на нее с восхищением.
– Ты правда это сказала?
– Разумеется нет! Хотя прямо сейчас я бы очень хотела, чтобы она сбросилась с небоскреба. Весь мир думает, что я ужасная дочь.
Отец стряхнул немного пудры, попавшей ему на рукав.
– Что ж, журналу Time следовало бы взять интервью у меня. Я бы рассказал, что твоя мать просто невыносима. Ей всегда мало, сколько ни дай. Я был на седьмом небе от счастья, когда она заявила, что возвращается в Грецию.
Мария почувствовала прилив гнева.
– Ты позволил ей увезти меня в Афины, папа. Почему ты не оставил меня с собой?
– Но тогда она бы ни за что не уехала, – пожал плечами Джордж.
Мария стояла на палубе третьего класса, вцепившись в поручни, и махала до тех пор, пока у нее не заболела рука, надеясь, что розовый носовой платок поможет отцу легче ее заметить. Литца уже спустилась в каюту, которую они делили с двумя другими женщинами, чтобы проверить, достаточно ли у нее места в шкафу. Прощание с мужем, с которым она прожила двадцать один год, свелось к поспешному поцелую в щеку.
Когда мать сообщила о переезде в Грецию, Мария была безутешна. Она с нетерпением ждала перехода в старшие классы, а затем, возможно, ей бы посчастливилось получить стипендию и поступить в Джульярдскую школу искусств. Она часто говорила об этом матери, но Литца ничего не слушала.
Мария молилась, чтобы вмешался отец. Когда жена объявила о решении вернуться в Афины, чтобы у Марии появилась возможность обучаться музыке, которой не было в Нью-Йорке, Джордж изо всех сил старался помочь. Он купил им билеты и пообещал присылать по сто долларов в месяц. Он никогда не ставил под сомнение мудрость жены и даже не возражал против разлуки с дочерьми. Было ясно, что он не будет страдать от одиночества в отсутствие семьи.
Раздался свисток парохода. Мария попыталась в последний раз увидеть отца, но не смогла разглядеть его в толпе на пристани.
Мария отвернулась и снова прикоснулась к иконе Богородицы.
– Ты не знаешь, каково мне было. Она в жизни не любила меня так, как должна любить мать.
Джордж широко развел руками с непринужденностью человека, который никогда и ни за что не желал брать на себя ответственность.
– Может быть. Но, agapi mou, смотри, чего ты достигла.
Джордж указал на горы цветов.
Прежде чем Мария успела ответить, по громкой связи прозвучало объявление о скором начале спектакля.
– Тебе пора, папа, – сказала она, подталкивая его к выходу из гримерной.
В наступившей тишине Мария посмотрела на себя в зеркало и попыталась призвать Норму, верховную жрицу друидов, разрывающуюся между долгом перед своим народом и любовью к Поллиону, римскому солдату и отцу ее двоих детей. Норма была и страстной женщиной, и тонким политиком – она умела найти нужные слова, чтобы успокоить гнев толпы.
Мария же чувствовала себя маленькой девочкой из Вашингтон-Хайтс, отчаянно желавшей, чтобы ее мать была похожа на других матерей, которые склонялись, чтобы обнять своих детей после учебы. Она вспомнила, как однажды выбежала из школы и протянула руки к маме, но Литца проигнорировала этот жест и быстро зашагала по тротуару домой, а Мария разочарованно поплелась следом.
Баттиста ждал ее за кулисами. Она схватила его за руку и прошептала на ухо:
– Я не могу этого сделать, Тита. Мой голос… Он не хочет выходить.
Тита поднял портфель, который держал в другой руке.
– Здесь лежат десять тысяч причин продолжать и насладиться триумфом. Ты всегда была и всегда будешь победителем!
Марию трясло от страха.
– На этот раз все иначе, Тита. Я знаю, что они меня ненавидят.
Тита увидел распорядителя сцены за спиной Марии – до ее выхода оставалось меньше минуты.
– Отдай мне очки. – Он снял с ее лица массивную оправу. – Теперь перекрестись.
Все еще дрожащими руками она послушно трижды осенила себя крестным знамением. Под конец ее рука обрела твердость.
В оркестре зазвучали трубы, возвещающие о появлении Нормы. Мария стояла неподвижно, словно статуя. Распорядитель сделал шаг вперед. Тита уже поднял руку, чтобы подтолкнуть ее, но тут Мария расправила плечи и вышла из-за кулис на сцену. Она слышала аплодисменты, но было и что-то еще: присвистывание и ропот, в которых она распознала отдаленную артиллерию противника. Зрительный зал превратился в темную пропасть, публика – в бледное размытое пятно. Даже дирижер казался невнятной кляксой у ее ног. Ее окружил хор – друиды жаждали услышать прорицание своей жрицы.