Мария ответила, что однажды Метрополитен-опера будет умолять Марию Каллас выступить на его сцене, и ушла. Было весьма приятно сознавать, что она оказалась права.
Зазвонил телефон.
– Мадам Каллас, к вам пришел джентльмен. Говорит, что он из журнала Time.
На мгновение у Марии возникло искушение ответить, что она никого не ждет, но она пообещала отцу – и всегда сдерживала обещания.
Мельком взглянув в зеркало и убедившись, что отражение вполне соответствует образу мадам Каллас – укладка, идеальный макияж и никаких очков, – Мария пошла открывать дверь.
Худощавый мужчина в очках представился Робертом ДеДжерасимо.
Он сгибался под тяжестью массивного катушечного магнитофона.
Мария с тревогой посмотрела на него:
– Надеюсь, вы не собираетесь записывать мое пение?
ДеДжерасимо покачал головой:
– О нет, это для нашего интервью.
Мария приподняла бровь:
– Это так по-американски. В Европе пользуются блокнотом и ручкой.
ДеДжерасимо похлопал по своему аппарату.
– Зато этот малыш передает все сказанное слово в слово.
– На случай, если я решу подать в суд? – спросила Мария.
– Нет, просто с его помощью я не ошибусь, цитируя вас, мадам Каллас.
ДеДжерасимо улыбнулся, и она жестом пригласила его присесть на диван напротив. Между ними расположился гигантский магнитофон.
Интервью началось с обычных вопросов о ее нью-йоркском детстве. Была ли ее семья музыкальной? Помнила ли она первую спетую песню? И так далее. Ей много раз приходилось отвечать на такие вопросы. Она начала расслабляться.
– Не хотите ли чего-нибудь выпить, мистер ДеДжерасимо?
ДеДжерасимо покачал головой:
– Я никогда не пью на работе и подозреваю, что вы не приветствуете курение, – улыбнулся он.
– Вы правы, не приветствую. Дым – мой враг.
– Это ваш единственный враг, мадам Каллас? – спросил ДеДжерасимо, наклонившись к Марии.
– Это единственное, чего я по-настоящему боюсь. Все, что вредит моему голосу, я воспринимаю как угрозу.
Она коснулась горла для убедительности.
– Значит, вы не считаете врагами критиков или неблагодарную публику?
Мария картинно улыбнулась:
– Любое выступление – это битва, мистер ДеДжерасимо. На сцене мне приходится бороться каждую секунду. Обычно я выигрываю, хотя бывают и моменты горьких поражений. Но я не виню зрителей, если мне не удается завоевать их симпатии.
Этот был еще один заученный ответ.
– А как насчет конкурентов? Ходят слухи, что у вас сложные отношения с другими известными сопрано, например с Ренатой Тебальди.
Тебальди – главная соперница Каллас в Ла Скала – имела не меньшую армию поклонников.
Мария звучно рассмеялась:
– Уверяю вас, что мы с Ренатой – сердечные подруги. Возможно, некоторые особо преданные фанаты развлекаются, приписывая нам вражду, но это всего лишь выдумка.
ДеДжерасимо снова заглянул в свои записи.
– Вы родились здесь, в Нью-Йорке, а когда вам исполнилось тринадцать, мать увезла вас обратно в Грецию. Во время войны Афины были оккупированы итальянцами и немцами. Должно быть, это было очень трудное время?
Мария кивнула:
– Вы даже не представляете, насколько…
– Интересно, как вам удалось продолжить учебу в разгар войны? – ДеДжерасимо сделал паузу. – Наверное, решающее значение сыграла поддержка матери?
Мария пристально взглянула на него, словно не поверила своим ушам. Маска мадам Каллас исчезла.
– Моей матери? Моя мать была хуже нацистов, мистер ДеДжерасимо. Она заставляла меня петь на улице за еду. Я смогла продолжать заниматься вокалом во время войны лишь потому, что с раннего детства усвоила: единственный человек, на которого я могу положиться, – это я сама. Видите ли, у меня не было детства. Мать стала пользоваться мной, как только поняла, насколько я талантлива.
ДеДжерасимо наблюдал, как вращается бобина магнитофона, еле сдерживая довольную улыбку. У каждого человека есть болевая точка, и секрет хорошего интервью заключается в том, чтобы найти ее. Изучение биографии Марии показало, что она не общалась с матерью в течение шести лет, – и это было тревожным сигналом. Он сам был родом из Италии и считал, что греки похожи на его соплеменников: родители-англосаксы вполне могли видеться с детьми раз в десять лет, но это было немыслимо для матери-итальянки или гречанки. Он подозревал, что между ними произошла серьезная размолвка, и, когда голос Марии дрогнул, он понял, что был прав. Для каждого существует заветный вопрос, отвечая на который невозможно покривить душой, – и он его задал.