– И, несмотря на все заслуги, я никогда не была ее любимицей. Она всегда предпочитала мою сестру Джеки.
III
Квартира находилась на втором этаже – там всегда было темно, даже в солнечные дни. Спрятавшись от матери под кухонным столом, Мария играла с одной из старых кукол Джеки. У куклы были длинные золотистые волосы и голубые глаза – как у старшей сестры. Каждое Рождество она надеялась, что Санта-Клаус принесет ей ее собственную куклу, с черными волосами и карими глазами. Но мать сказала, что им сейчас не до игрушек, потому что в этой ужасной стране настали тяжелые времена.
Укрывшись под скатертью от посторонних глаз, она слышала, как сестра перебирает клавиши пианино, а мать тихо мурлычет себе под нос от удовольствия – она всегда так делала, когда играла Джеки. Мать беспрестанно повторяла, что Джеки когда-нибудь будет выступать в Карнеги-холле и тогда купит ей норковую шубу. Мария не знала, что такое норка, но понимала, что это, должно быть, что-то очень красивое: мама всегда обнимала себя, произнося это слово, и улыбалась, закрыв глаза от восторга.
Мария видела, как ноги Джеки нажимают на педали пианино. На сестре были новые серые лакированные туфли с двумя ремешками, застегивающимися на две жемчужные пуговки. Накануне их обеих повели покупать обувь. Мать сердилась, потому что Мария больше не влезала в старые туфли Джеки. «Ты похожа на женщин по отцовской линии, Мария. Они все великанши! И ноги у них размером с тыкву. Слава богу, что у Джеки такие же маленькие и изящные ножки, как у меня».
Мария посмотрела на темно-коричневые ботинки на шнурках – единственную обувь ее размера, которая нашлась в магазине, – и в который раз пожалела, что не пошла в мать.
Входная дверь открылась, и Мария услышала шаги отца – он подошел и включил радиоприемник. Звуки пианино сменились тем, что мама называла «американской музыкой». Отец грузно опустился в кресло, старые пружины скрипнули под тяжестью его тела. Он прокричал жене принести пива. Мария знала, что сейчас они начнут ссориться. Ей захотелось оказаться в спальне, которую она делила с Джеки, чтобы не слышать очередную размолвку.
Мария сосредоточенно расчесывала волосы куклы старой зубной щеткой. Ей нравилось, когда мама изредка расчесывала ее волосы перед сном, хоть она при этом и ворчала, что из такой густой шевелюры можно носки вязать.
Мать заявила, что они должны найти для Джеки лучшего преподавателя игры на фортепиано; а отец печально ответил, что не знает, будет ли у него работа на следующей неделе. Мария не выносила, когда в голосе отца звучала грусть. Мать, цокая каблуками, подошла к радиоприемнику.
Мария узнала доносившуюся мелодию. Эту песню они разучивали в школе. Она начала подпевать, и, когда мать выключила радио, Мария почувствовала, как ее мощный голос вырывается из-под стола и заполняет комнату.
Мать Марии резко отдернула скатерть. Стоя на коленях, она изумленно смотрела на дочь.
– Я понятия не имела, что ты умеешь так петь. Почему ты раньше молчала?
Мария не знала, что ответить. Ей и в голову не приходило, что это может привлечь внимание матери. В школе Марии говорили, что она хорошо поет, но ей казалось, что не стоит упоминать об этом дома, потому что все песни, которые она знала, были на английском, а она не хотела, чтобы мама хмурилась из-за того, что не понимает слов.
– Прости, мама.
Губы Литцы растянулись в улыбке, которая больше напоминала оскал.
– Не смей извиняться за то, чем тебя одарил Господь. У тебя совершенно уникальный голос. И если, с Божьей помощью, ты сделаешь что-то достойное из этого драгоценного подарка, каждый день благодари Создателя за его доброту.
– Да, мама.
– Больше никаких американских песен – только настоящая музыка. Ты не Ширли Темпл и не станешь чирикать о леденцах на палочке. Ты будешь блистать в опере, agapi mou.