Саша устыдился. Эгоист! Поманили пальчиком, и он готов бросить всё – даже войну.
Отряд без него теперь не пропадёт. Есть схрон с оружием и продовольствием, есть комиссар Покидько и старшина Шередин. Не маленькие, разберутся. Вот Рогозина и молодых партизан – Юзика, Часлава, Кастуся – жалко до слёз. Рогозин хоть пожить успел, а они?
Саша вдруг поймал себя на мысли, что стоит в голом поле как истукан, и уже замёрз. Если «эти» как‑то за ним наблюдают, то наверняка потешаются сейчас. Как они это делают, и почему вмешались в события именно тогда, когда у него было безвыходное положение? Или именно поэтому?
Саша сделал шаг по направлению к темнеющему невдалеке лесу, но потом остановился. В лесу холодно, до утра далеко. И не видно ни зги – как он ночью будет искать драгоценности? Во‑первых, надо вспомнить, где он их закопал. Во‑вторых – к чему спешка? До появления шара у него есть десять дней. А сейчас надо искать тёплый ночлег, практически – начинать жить с нуля. Ни крыши над головой, ни еды – прямо бомж.
Александр направился через поле вправо. Насколько он помнил, там было село. Ему бы сейчас деревеньку поменьше – там все жители друг друга в лицо знают и всю родню до седьмого колена. Остаться незамеченным в такой деревушке невозможно, но и плюс в этом есть большой – там не расквартированы немцы. Иногда, правда, заходят полицаи, но без особого рвения. Деревушки нищие, поживиться нечем – тогда чего там делать? И партизаны в такие деревни заходили редко, разве что обогреться ночью. Из продуктов – одна картошка, да и то не досыта.
В сёлах жизнь пооживлённее, побогаче. Кто половчее, поизворотливее – лавки свои пооткрывали с одобрения новых властей, мастерские. Там работали базары, на которых в ходу были и советские рубли и немецкие марки, но процветал натуральный обмен. Ты мне мешок муки, я тебе – золотое кольцо.
И в сёлах жизнь как‑то теплилась. К тому же немцы организовали рабочие места, где платили зарплату – сельские управы, больницы. А тех, кто до войны работал на железной дороге, в водо‑ и электроснабжении, вообще обязали работать во благо великой Германии. Откажешься – пошлют в эшелоне на принудительные работы в Германию.
В такое село шёл Саша.
Шагал он быстро, ноги в сапогах уже замёрзли. Подошва у кирзачей тонкая, и на ноги не портянки бы хлопчатобумажные, а носки тёплые. Хоть и Белоруссия рядом, а климат на Смоленщине посуровее будет. Вон – снежок уже кое‑где лежит, а в лесу у партизанского схрона снега ещё не видели, и морозов не было.
Саша подобрался к огородам, а потом решил, что продвигаться дальше ползком будет безопаснее.
Нигде не видно ни огонька, окна ставнями прикрыты. Керосина для ламп или керогазов не было давно, свечи с начала войны тоже стали дефицитом и поднялись в цене. Потому люди с наступлением темноты спать ложились, как в стародавние времена.
Саша подобрался поближе к одному из домов. Изба солидная, пятистенка, крыша «круглая», видно – живут здесь не из простых селян. В таких и немцы селиться могли.
Саша пригляделся. Точно, перед домом стоял грузовик. Значит, ему тут делать нечего.
Задами Саша прошёл мимо нескольких изб. Те, у дворов которых стояли немецкие машины или мотоциклы, обходил стороной. Он не собирался в этом селе портить или угонять транспорт, убивать солдат неприятеля. Немцы ведь могут в отместку провести облаву, расстрелять жителей. А их односельчане по злобе могут его выдать. Нет, сначала он отыщет спрятанное им же золото. А перед своим исчезновением можно и покуролесить. Видел он уже сегодня немецких часовых. Шинелишки тоненькие, поверх пилоток шалей и платков намотано, которые они у местных жительниц отобрали. Ногами в сапогах стучат непрерывно, согреваясь. Э, гадёныши, это ещё зимы не было! А придёт декабрь или январь с метелями, со стужами под сорок градусов – что тогда делать станете? Это вам не тёплая и изнеженная Европа, тут Россия‑матушка с её необъятными просторами.
Саша присмотрел небольшую избёнку с покосившимся крыльцом. Из трубы вился дымок. Стало быть, печь топится, хозяин не спит.
Саша постоял у избы, прислушался. Немцы побрезгуют ночевать в такой. И из живности, небось, только клопы да блохи. Но надо решаться.
Саша постучал в ставни, а сам снял автомат с предохранителя и встал сбоку от дверей.
Дверь распахнулась, что уже само по себе было удивительным. Селяне, напуганные войной, допрежь долго расспрашивали – кто такой да зачем. А потом отсылали подальше с богом.
На пороге стояла старушка. На платье была накинута облезлая овчинная безрукавка.
– Заходи, добрый человек.
Саша шагнул в тёмные сени, прикрыл за собой дверь.
– Почем знаете, что я добрый? Может, я грабитель?
– Чего у меня грабить‑то? Да злые сейчас по ночам и не ходят, больше днём с повязкой полицая на рукаве. Ты проходи!
Старушка открыла дверь в комнату. Саша пригнул голову перед низкой притолокой, и всё равно приложился макушкой. С улицы, с морозца показалось – в комнате тепло, даже жарко.
– Ты раздевайся, мил человек.
Саша снял телогрейку.
– Проходи, садись.
Саша уселся на скамейку у окна. Комната едва‑едва освещалась светом горящих поленьев в печи, просачивающимся из‑за неплотно прикрытой печной дверцы.
– Кушать хочешь?
– Не откажусь.
Саше было неудобно просить еду, но есть хотелось сильно. Банку консервов на двоих он съел ещё утром, почитай – сутки минули.
Он поставил автомат на предохранитель, рукавом обтёр запотевшую с мороза оружейную сталь и положил автомат на лавку, поближе к себе.
Старушка принесла чугунок, поставила на стол.
– Чем богаты, не взыщи.
В чугунке оказалась едва тёплая варёная картошка. Саша и ей был рад, в три минуты съел пять крупных картофелин. Селёдочки бы к ней!
– Чаю хочешь?
– Хочу.
– Только у меня заварка из сушёной моркови.
Чай был красноватого цвета, непривычного вкуса, зато горячий. Саша прихлёбывал его из большой кружки, обжигаясь и дуя на поверхность. Зато быстро согрелся.
– Спасибо! – он отставил кружку в сторону.
– Как вас звать?
– Раньше Пелагеей Лукьяновной, а сейчас всё больше старухой называют.
– А что же вы не спрашиваете, как меня зовут?
– Захочешь – сам назовёшься. Ложись спать, поздно уже.
Саше постелили на широкой деревянной кровати.
– Дед мой раньше тут спал, – объяснила Пелагея Лукьяновна. – Перед самой войной помер. Одна я теперь.
Саша разделся, сунул под кровать автомат, а под подушку – пистолет. И едва улёгся под одеяло, как мгновенно уснул. Во сне метался по горящей мельнице, ища спасения.
Проснулся поздно, за полдень. Едва слышно возилась в соседней комнате старушка.
Шлёпая по доскам пола босыми ногами, Саша вышел к ней.
– Доброе утро, Пелагея Лукьяновна!
– Здоров же ты спать, парень! Вечер уже скоро.
– Как вечер?
– Так через час солнышко сядет, весь день и прошёл.
Саша едва не чертыхнулся, но, заметив в углу иконы, сдержался. Один день из десяти пропал зря. Хотя не совсем – он выспался, впервые за много дней – в кровати и тепле. Отдохнул, чувствовал себя бодрым. Вот только в желудке сосало.