Она кивнула, а её губа всё ещё дрожала.
— Вот и хорошо! Ты поедешь с дедом, а я возьму Мурзика и приеду следом. Обязательно.
— Поклянись, — вдруг сказала она. Вот так, просто и прямо, как умеют только дети.
— Клянусь, — я не моргнул.
Я бы поклялся на чём угодно, только бы она полезла в этот чёртов паровоз!
Зося всхлипнула, бросилась ко мне и обняла так крепко, что я еле устоял. Её маленькое тельце билось в рыданиях, и в этот момент я вдруг понял, что меня тоже трясёт.
— Ну! — рявкнул Михалыч из будки. — Давай девку! Состав трогаем!
Я оторвал Зосю от себя. Она цеплялась за рубаху, не хотела отпускать, и мне пришлось буквально разжимать её пальцы. Я подхватил её на руки, протянул Серёге.
— Бери!
Помощник машиниста схватил девчонку за локти и втянул в будку. И как же Зося кричала…
— Стаа-а-ас! Не на-а-адо!
Она билась в руках у Серёги, дотянулась до поручня и вцепилась в него. Михалыч ругнулся, взял всё в свои руки, разжал её пальцы и оттолкнул девчонку вглубь будки. А до меня так и доносился её крик…
Через пару секунд паровоз дёрнулся. С визгом натянулись сцепки, лязгнули буксы. Тяжёлые стальные колёса медленно провернулись, прогибая рельсы. И поезд пошёл.
Я стоял на перроне, и меня просто разрывало от эмоций. Мои руки как будто бы ещё помнили тяжесть веса сестрёнки, места на груди, куда она цеплялась пальцами, пульсировали, в ушах всё ещё стоял её крик…
А поезд уже вовсю набирал ход, увозя подальше мою семью. Ну… не мою, Станислава, хотя по ощущениям — уже мою.
В будке мелькнуло лицо деда. Он обернулся, посмотрел на меня, и я был уверен: он продолжает плакать. И мир как будто бы заглох. Я перестал слышать окружение, только и делал, что смотрел на деда…
А тот прекрасно понимал, что больше мы не увидимся. Он прекрасно понимал, что я сделал всё, чтобы они выжили…
Мы попрощались навсегда. Он прижал ладонь к стеклу будки, а я кивнул ему. Едва заметно. Не сразу, но как будто в мир вернулись звуки.
Рядом кто-то плакал. Кто-то матерился. Мимо бежали люди с узлами. А я стоял, смотрел вслед уходящему составу и чувствовал удовлетворение.
Я спас их, и теперь остался один. Самым странным было то, что после осознания: «я спас их», — что-то с моим телом было не так. Головой я понимал, что пора уходить, а вот ноги не хотели двигаться.
Как будто тот, прежний Станислав хотел броситься вслед за поездом.
Но я не подчинялся этому позыву. Ибо ну вот на хрена? Всё, бежать некуда! Поезд ушёл! Нужно возвращаться к плану!
«Плану… — я переключился. — Чёрт, а какой у нас план?»
Первым делом нужно было вернуться в дом на Тельмана. Достать из тайника ружьё, патроны, взять остатки еды, воды и документы…
— Твою мать, — протянул я вслух. — Доки…
А документы-то мои у дедушки! У него в мешке…
Блин, и что делать? Эта бумажка нужна, очень нужна, а то ещё решат, что я какой-нибудь там… нехороший человек, да шлёпнут.
— Ладно, — буркнул вслух. — Прорвёмся.
Главное — оружие и еда.
Я развернулся и пошёл прочь от перрона. Через депо, через щель в заборе, но станция не хотела меня отпускать.
Люди бежали навстречу, таща на себе скарб, детей, стариков. Кто-то бросил чемодан, и он раскрылся посреди прохода, раскидав по земле женское бельё, банки с вареньем и рамки с фотографиями. На них наступали, их втаптывали в асфальт, даже не глядя вниз.
— Да твою же, — я чуть было не сбил паренька, который летел на меня, не глядя перед собой.
— Эй, парень! — кто-то схватил меня за локоть.
Я застопорился, обернулся и увидел женщину с бледным лицом, прижимающую к груди свёрток.
— Где поезд на Минск? Где⁈
— Уже ушёл, — я попытался выдернуть руку. — Отпустите!
— Как ушёл⁈ А мы⁈ — она начала кричать, вытаращив глаза. — Куда нам⁈
— На восток! — рявкнул я ей в лицо. — Идите на восток, вдоль путей!
Она отпустила меня, отшатнулась, затравленно оглянулась и бросилась в толпу, расталкивая всех локтями.
«Чёрт возьми, и как мне через вас пробиваться?»
Я попытался протиснуться к выходу с перрона, но тут дорогу мне преградила группа красноармейцев. Они тащили на брезенте раненого. Тот стонал, весь перемотанный окровавленными бинтами, из-под которых торчали обожжённые куски мяса.
— Разойдись! — орал сержант. — Путь дай!
Я прижался к стене, пропуская их. Лицо раненого оказалось в полуметре от меня. Глаза открыты, в глазах скорая смерть. Он смотрел на меня, но уже не видел. Слюна с кровью текла из уголка рта, и я понял, что он умрёт. Может, через час, может, через десять минут. Лёгкие пробиты. Пневмоторакс. Ему нужен врач, аппарат, чистая палата. А не брезент на перроне.