«Вторая чеченская».
Это была первая осознанная мысль. Только вот как⁈ Опять? Этого быть не может!
Я же уволился в запас. Я же учитель. Я же в лесу, с пацанами, с шашлыками, с гранатой, которую я…
Я закрыл собой гранату.
Вспомнил…
Вспомнил, как лёг, как прижал, как успел подумать про внука и Костю. Я должен был умереть, это сто процентов. РГД-33 — оборонительная осколочная граната. Накрыть её собой — и не умереть? Бред полный.
Тогда что всё это? Загробный мир?
«Смешно».
Загробный мир, в котором трясёт землю и пахнет дымом?
Прозвучал ещё один взрыв, затем ещё и ещё… после послышалась стрельба — частая, сухая, винтовочная. И что-то тяжёлое, гудящее прямо в небе.
«Самолёты?»
Да, причём не один! Я прекрасно знал эти звуки! После армии всё это — летящие самолёты, стрельба, взрывы — въелось в подкорку, как припев песни, которую ненавидишь, но не можешь забыть.
Я сел, посмотрел на себя и хрипло протянул:
— Что за ё…
Мои руки были не моими — другими! Куда мельче, тоньше… средний палец на правой руке без шрама, который я получил в девяносто девятом. Грудь гораздо уже, чем была, да и худоба такая, когда рёбра торчат! А ещё на мне была чужая одежда — не та, в которой я выходил в лес!
На мне были штаны из грубой ткани, рубаха, ботинки…
Машинально я начал трогать своё лицо и…
— Твою мать!
Бывает же, ну, привык ты к своему лицу. К щетине там, к шрамам на бровях или к своему крупному носу. Но тут… всё было другое! Нос небольшой, шрамов нет, морда гладко выбритая!
Что за бред?
Я поднялся — меня тут же качнуло, и мне пришлось опереться о стену. Точнее, о то, что от неё осталось. Понимая, что меня явно не слабо так шибануло по мозгам, попытался понять, где же я нахожусь. Огляделся.
Я был в цеху. Большом, кирпичном, с остатками станков у стен, верстаками, погнутыми ободами и велосипедными рамами, торчащими из-под мусора. Один станок опрокинуло, другой — тот самый, чугунный, — держал на себе балку. Окон просто не было — выбило взрывной волной.
И самым хреновым было осознание: война!
Я помнил Чечню, помнил звуки, запахи, частоту ударов сердца, когда рядом рвётся. Но самое хреновое было то, что разумом я понимал: этого не может быть!
И тогда пришло новое осознание, причём не моё! Совершенно чужое!
Я не Семён Семёнович Баранов, пятьдесят три года, учитель ОБЖ из дома-интерната под Гродно. Нет!
У меня было другое имя… Станислав. Станислав Ковальчик. Девятнадцать лет. Гродно.
И это «знание» было очень непонятным, как будто… меня подменили, что ли. Не было никакой бывшей жены, никакого интерната, пацанов, дочери…
Было иное: город у Немана. Улица Тельмана, дом семнадцать. Старая деревянная хата с низким крыльцом, сенями и сараем во дворе. В прошлом году умерла бабушка Ядвига, которая всегда ругалась, когда хлопали калиткой и таскали грязь в сени. Дед Фёдор — бывший линейный машинист паровоза, теперь машинист-инструктор при депо; спина у него болела постоянно, зато паровоз он понимал по одному вздоху котла.
Чужие мысли ударили в голову не словами даже — картинками.
И девочка.
Зося.
Девять лет. Тонкие косички, содранная коленка, котёнок за пазухой и привычка хватать брата за рукав, когда во дворе начинали ругаться взрослые. Младшая сестра Станислава. Не моя — и всё же память тела отозвалась так, что у меня сжало горло.
А ещё я знал, что сегодня — двадцать второе июня. Тысяча девятьсот сорок первый год.
Первый день войны. Утром немцы бомбили город.
Дед Фёдор ходил на станцию ещё затемно, а теперь, пока они собирали вещи, Станислав должен был был показаться начальнику деда — Ивану Максимову, диспетчеру станции.
Дед выбил ему место при железной дороге: сначала подсобником, потом — как получится. Работа. Пайка. Бронь.
Бронь.
Слово всплыло само. Железнодорожников не должны были сразу забрать. Железнодорожники были нужны.
— Нет, не я… — прошептал я. — Станислав должен был…
Но Станислав никуда не дошёл. Когда начались взрывы, он побежал к бывшему велозаводу «Неман» — туда, где ещё недавно делали велосипеды и мотоциклы, а теперь, после национализации, стояли мастерские. Кирпичный корпус казался крепче деревянных домов: спрячешься в цеху — переждёшь налёт и дальше — к станции. А потом — удар, стекло, пыль, потолок, темнота.
Я сидел на битом кирпиче и смотрел на свои руки. Это были не мои руки, а руки юноши, который ещё ничего не успел. Который должен был сегодня попасть на станцию. Который должен был вернуться домой за Зосей. Который должен был сказать деду, что надо уходить.