Мы вернули доски на место, положили дерюгу, и Сидоров набросал сверху сена. Теперь, если не знать, не найдёшь. Только дышать им там будет тяжело. Я убрал немного сена, опять поднял дерюгу и чуть сдвинул доски, накрыл всё это дело как было, а под край ткани напихал сена, чтобы была щель.
Мы с Сидоровым остались наверху. Мурзик, чувствуя неладное, забился под какую-то доску и замер.
И… началось.
Вскоре гул моторов стал очень громким. Я метнулся к щели в стене сеновала. Сидоров — по другую сторону от двери, с винтовкой наперевес.
За окном во дворе уже начало светлеть, и в этом рассветном полумраке я увидел, как через распахнутую калитку въехал мотоцикл с коляской. Пулемёт в коляске был укутан брезентом, но сидевший за ним немец уже сдёрнул чехол.
Следом в ворота проехал покрытый грязью «Опель Блиц».
Машина остановилась прямо посреди двора, и из грузовика тут же посыпались солдаты. Их было около десяти человек. В полевых френчах, в касках, с К98к на груди.
Один из них, видимо, унтер, крикнул что-то, указывая на дом Тимохи. Двое немцев пошли к крыльцу, а ещё двое стали обходить сарай.
Сидоров, увидев это, повернул голову и уставился на меня, чуть приоткрыв рот. Он боялся. Его руки тряслись… а винтовку он прижимал к себе так, словно её вот-вот отберут.
Паникёр хренов…
Я медленно, стараясь не издавать ни звука, положил палец на спусковой крючок. Начал вжиматься в сено за спиной. Сидоров сделал то же самое.
Чёрт… если они зайдут на сеновал, я бы успел снять одного. С Геной — двоих. А после — нас убьют.
Я тихо выдохнул, и тут дверь на сеновал медленно отворилась и проржавленные петли жалобно взвыли. Я вжался в сено, насколько позволяла худая спина, и стиснул шейку приклада берданки так, что побелели костяшки.
Напротив в тени скорчился Сидоров. Дышал он как загнанный бык: грудная клетка ходила ходуном, с каждым выдохом изо рта вырывался свистящий хрип. Мне до одури хотелось вмазать ему локтем по рёбрам и прошипеть: «Заткни дыхало!», — но я лишь скрипнул зубами.
Любой звук сейчас — билет на тот свет. Надеюсь, у него хватит ума не чихнуть от пыли…
В косом прямоугольнике дверного проёма возник силуэт. Немец.
Я заметил каждую мелочь: как на ремне у него болтается фляга, как на прикладе К98к стёрлась краска, как он щурится от рассветного света. Я смотрел на него как на мишень, и палец сам лёг на спуск.
Но стрелять — значит подписать всем приговор. Коля внизу, Даша, Петя… один выстрел — и они уже не спрячутся.
«Не трогай сено, здесь никого нет, — шептал я про себя. — Просто уйди».
И тут фриц медленно присел на корточки, чтобы рассмотреть что-то на полу…
Глава 10
Я рассматривал его периферийным зрением, мысленно матерясь. По опыту прошлых войн помнил, что у некоторых бывалых бойцов особая чувствительность к прямому взгляду врага. На голове — обтекаемая каска М35, тускло поблёскивающая в косых лучах, с едва заметным серебристым силуэтом орла на левом боку. Форма — стандартная пехотная: мышастого цвета мундир образца тридцать шестого года с тёмно-зелёным воротником, на котором светились ромбовидные петлицы. На груди, оттягивая ткань, висел пузатый подсумок, ещё один — на поясном ремне, рядом с фигурной флягой в войлочном чехле.
Фриц что-то посмотрел на земле, разогнулся, размял шею и буркнул себе что-то под нос. Я уже готовился потянуть спусковой крючок берданки, но немец, от души чихнув, махнул рукой, резко развернулся и пошёл к выходу. Дверь хлопнула, отрезав яркий свет, и на сеновал снова вернулись полумрак и запах пыли.
Пронесло. Он нас не видел. Я разжал пальцы на прикладе и беззвучно выдохнул, чувствуя, как по вискам стекает холодный липкий пот.
Посмотрел на Гену, а тот чуть по стене не сполз на нервной почве. Только вот…
«Не расслабляйся!»
В тот же миг голоса снаружи стали ещё громче. Я чётко определил немецкую речь, даже немного понял, о чём они говорили. Всё же в школе я учил немецкий и английский. Практики, разумеется, не было, но, как говорится, знания не пропьёшь.
Мне нужно иметь представление о том, что делает враг — я подполз к щели в стене, прижался лбом к доске и начал зыркать по сторонам, насколько позволяла та самая щель.
Двор был полон фрицев. Грузовик стоял посреди двора, из кузова уже вытаскивали какие-то узлы, бидоны. Мотоцикл с коляской, где торчал пулемёт, прикрытый брезентом, стоял у забора. Я начал считать. Раз, два, три… десять. Десять стволов. Плюс пулемёт. Это не просто фуражиры, а целый расчёт.
Увидел деда Тимоху. Тот стоял на крыльце, держа руки за спиной, — в общем, без ружья. Хотя…