Она открыла санитарную сумку, начала доставать бинты, но я, осмотрев бойца, резко осадил медсестру.
— Нет, уже не поможешь.
Даша замерла, непонимающе уставившись на меня.
— Что?
— Перематывать бессмысленно. Потратим бинты впустую.
В этот момент солдат пришёл в себя. С трудом открыл глаза, посмотрел сначала на Дашу, потом на меня и прошептал:
— Пить… — хрипнул он, пытаясь поднять голову. — Воды… сестричка… пить…
Голос был таким слабым, что у меня самого внутри всё сжалось. Но пить ему было нельзя.
— Воду ему нельзя давать, — тут же сказал я. — Если он попьёт, он умрёт в агонии, — процедил я, глядя на умирающего. — Поняла?
Даша сжала в руке флягу, которую только что сняла с пояса.
— Стас… может, хоть глоток? Он же мучается! Как можно…
Я резко схватил её за локоть и отвёл на несколько шагов в сторону — за край окопа, где нас не слышал солдат.
— Даша, послушай меня спокойно, — заговорил я уже тише, но твёрдо. — При таких ранениях вода попадает прямо в брюшную полость. Вызывает перитонит, сепсис. Это усилит боль так, что он будет кричать, пока не умрёт! Пойми, это не милость, это садизм. Мы не можем так с ним поступить.
Она отвернулась, плечи её дрожали.
— Но он же просит… Он страдает…
— Знаю, — я положил руку ей на плечо. — Но мы не можем ему помочь. Мы можем только не делать хуже. Пить ему нельзя. А вот губы смочить — можно. Намочи тряпку и протри ему рот. Глотать не давай, просто смачивай. Хоть так полегчает.
Даша заморгала, словно до неё не сразу дошло. Потом кивнула, торопливо смочила из фляги край бинта и вернулась к бойцу. Я шёл следом.
Мы подошли к нему. Он всё ещё был в сознании, смотрел на нас мутным взглядом. Даша опустилась на колени, осторожно провела влажной тряпицей по его потрескавшимся, запёкшимся губам. Раз, другой. Солдат судорожно облизнул их, и в его глазах мелькнуло что-то вроде благодарности. Свободной рукой он слабо сжал её пальцы.
— Сестричка… — прошептал он. — Не уходи… посиди со мной… немного…
— Конечно, — тихо ответила она, снова смачивая ему губы. — Я здесь. Я с тобой.
Боец прикрыл глаза, отдышался. А потом, словно это облегчение развязало ему язык, заговорил. Тихо, толчками, между вдохами:
— Немцы… на восток ушли… колонной… там, — он едва качнул головой. — А на юг… через болото… гать старая есть… по ней уходить надо… не по дороге…
— Тихо, тихо, не трать силы, — Даша вновь поднесла тряпицу к его губам.
Но он уже сказал, что хотел. Грудь его заходила реже, прерывистее. Через минуту дыхание затихло совсем. Грудь дёрнулась в последний раз и замерла. Выдох вышел длинным, с присвистом, и наступила тишина.
Даша всё ещё держала его руку, будто надеясь почувствовать слабый пульс. Я молча положил ладонь ей на спину. Над полем боя повисла тяжёлая, оглушительная тишина. Девушка заплакала беззвучно, сотрясаясь всем телом, и медленно потянулась, чтобы закрыть мертвецу глаза.
Ганна, которая стояла сзади нас и молчала, вдруг подошла к Даше и опустила руку ей на плечо. Она смотрела на убитого солдата, на его разорванную гимнастёрку, и её кулаки продолжали сжиматься.
Петька стоял в стороне, вжав голову в плечи, прижимая к себе мешок с Мурзиком и сухарями. Гена старался не смотреть на труп.
Я молча наблюдал за ними, оценивая состояние своей команды. Понимал, к чему всё идёт…
Похороны.
Только вот похоронить этого бойца — значит потерять драгоценное время. Выкопать могилу в этой земле — минимум час. А если немцы пойдут следом?
Но и оставить тело на дороге было бесчеловечно…
«Твою же мать… и что делать?»
Ганна заговорила первой. Она подняла голову, повернулась ко мне и прошептала:
— Мы должны похоронить его… И остальных. Ты посмотри, посмотри, сколько здесь полегло!
Даша, всё ещё размазывая слёзы и грязь по лицу, кивнула.
— Да… хотя бы всех в одну могилу… Мы не можем их вот так… бросить…
Да, не можем, но выбора другого у нас просто не было! Понимая, что я должен сказать правильные вещи, вздохнул и начал:
— У нас нет времени. Если немец идёт следом, мы тоже умрём. И какую пользу мы принесём нашей Родине? А? Я понимаю, как это звучит, но солдат умер, ему уже плевать, похороним мы его или нет. А мы — должны жить! Понимаете? Мы должны принести пользу.
— Как ты можешь так говорить⁈ — вскинулась Даша, но сил на истерику у неё не осталось. Только пустая обида.
И тут где-то далеко, на западе, в небе зародился тягучий гул. Низкий, ноющий, ни с чем не спутаешь. Самолёты. Я задрал голову и среди серых облаков разглядел их: горстка тёмных точек ползла высоко над лесом. Шли стороной, не к нам, но звук этот будто придавил всех к земле. Петька тоже вскинул лицо к небу, Гена напрягся, а Даша осеклась на полуслове.