Минут через тридцать сбоку подошёл Сидоров, матерясь сквозь зубы. Устал не меньше моего, но держался. Обогнал Дашу, притормозил, и в спину донеслось:
— Командир, ты сейчас сам ляжешь. Остынь, а?
Даша поддержала его:
— Это уже опасно, — она говорила шёпотом, но интонация была такая, словно она паниковала. — Стас, ты слышишь меня? Так нельзя!
«Понятно, что нельзя, — подумал я. — Выбора-то нет.»
Хотелось рявкнуть: идём дальше! Но из горла вырывался только хрип. Скулы сводило, ноги подкашивались, а в голове ворочалась глупая мысль — просто лечь.
И тут меня обогнала Ганна. Она видела, что я вот-вот рухну, и перехватила инициативу.
— Стас, я знаю дорогу, — бросила она. — Выйдем на сухой участок, подальше от чужих глаз!
— Куда…
— Там, сухой клин… за двумя берёзами, — бросила она, указывая куда-то вбок. — Я поведу! Там низина! Ветер с болота тянет — так что запах собьёт. И если немцы пойдут по нашему следу, то не найдут!
Я кивнул, хотя даже, не сразу понял о чём шла речь. Холод выбил всё, что только можно было.
— Даша… — выдавил я, чувствуя, что язык заплетается. — Если начнёт бить озноб — не дай мне уснуть! Сидоров… если я отключусь — оборона на тебе. Даша на тебе… лагерь.
Повернулся к Ганне и просипел:
— Веди.
Сидоров и Даша подхватили меня под руки, волоча вперёд, пока я ещё мог переставлять ноги.
Сухой клин оказался пятаком твёрдой земли посреди топи: две корявые берёзы, кусты ольхи, толстый слой старого мха.
Когда мы ввалились туда, я уже не мог идти. Сидоров с Дашей дотащили меня и опустили у ствола. Всё — тело перестало меня слушаться.
Я закрыл глаза и вдруг накатило дежавю. Точно так же во время своей войны, я сидел на промерзшей земле, прижимая к себе раненого бойца, понимая, что я не могу его спасти! Тогда, конечно, ситуация была другая, но беспомощности было тем же: ты делаешь всё, что можешь, и этого всё равно катастрофически мало.
«Только бы не уснуть», — мелькнуло в голове.
Я сжал пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы почувствовать хоть что-то и не потерять сознание…
Ребята, тем временем, не теряли ни секунды. Стараясь не уснуть, я цеплялся вниманием за людей и за суету вокруг. Изредка, поворачивал и поднимал голову, показывая, что я ещё жив.
Ганна носилась по участку, собирая сухой валежник и тонкие ветки. Сидоров, не выпуская Маузер, ходил по краю клина, оглядывая окрестности. В какой-то момент подошёл ко мне:
— Если фрицы сунутся, я буду биться до последнего. А ты, командир, не смей отключаться. Слышишь?
Петя и Даша рыли ямы, делали бездымный костёр, как я их учил. Петю трясло сильнее, чем меня. Закончив, мальчишка сбегал к луже и принёс воду в консервной банке: не суетясь, не оставляя следов, слушая тишину.
А Даша опустилась на колени рядом, бережно стянула с меня сапоги, помогла укутаться в плащ. Сняла насквозь мокрые немецкие носки и принялась растирать ступни — сначала осторожно, потом всё быстрее, разгоняя застывшую кровь.
— Терпи, Стас, терпи, — шептала она. — Сейчас согреем. Сейчас всё будет хорошо.
Ноги укутала плащом-дождевиком, держала мою руку в своей, наклонялась, проверяя, не проваливаюсь ли я в ту глухую, манящую темноту.
— Смотри на меня, Стас, — требовала она шёпотом. — Я тут. Мы все тут. Ты не один.
А я её уже не слышал… в глазах начало двоиться, а в голове появились странные мысли, сбивчивые, больше похожие на бред. И отключился.
Даша отошла буквально на минуту, и когда вернулась — Стас спал. Глаза у юноши были закрыты, лицо бледно-серое, да и дышал он рвано. Девушка присела на корточки, потрогала лоб, а Стаса бросало то в холод, то в пот…
Убрав руки от лица, она повернулась к Пете:
— Дай кота.
Петя растерялся, не поняв, что от него хотят, затем молча сунул руку в мешок и вытащил Мурзика. Котёнок пискнул, недовольный. Даша тут же сунула его Стасу за пазуху.
Мурзику, конечно, всё это не очень понравилось, но сильно ворчать кот не стал. Пошипел малость, да вытянулся вдоль живота, урча как трактор.
Но кот за пазухой грел слабо: рубаха на Стасе снова промокла в камышах, а сухого почти не осталось. Только немецкие кителя в вещмешке — те самые, что он велел беречь на маскировку. Даша поджала губы. Сейчас не до маскировки. Она выудила китель унтера, стащила с обмякшего Стаса мокрую рубаху и надела сухое. Война, мародёрство, чужая форма — плевать. Лишь бы согрелся.
— Набери воды, — шепнула Даша Пете.
Думая, чтобы ей сделать дальше, чтобы согреть Стаса, она глянула на Ганну. Та возилась у костёрка, подкладывала ветки в две ямы.