Тут же взгляд зацепился за Дашу, которая сидела неподалёку от нас. Она спала, примостив голову на колени. Рука сжимала жестяную крышку, согнутую в подобие ложки.
«Хм, поила меня этим, — пронеслась догадка в голове. — Странно, я даже не помню этого… сколько же я так пролежал?»
Когда я начал вставать, Даша проснулась. Она вскинула голову, растерянно посмотрела на меня, и, когда смогла сфокусировать зрение и когда поняла, что я пришёл в себя, как мне показалось — заплакала. При этом, не издавала звуков.
Я же, хотел сказать что-то пафосное, громкое, но не вышло. Понимал, что они меня спасли…
— Спасибо, — хрипло сказал я. Голос саднило. — Я это… буду помнить.
Ганна чуть кивнула, отводя взгляд. Даша слабо улыбнулась и начала вставать.
Команда справилась без меня: выставлен дозор, прогорел костёр, мы были живы. Сидоров стоял, вжавшись в куст ольхи, с биноклем. Петя засыпал ямы землёй и мхом, заметая следы.
— Как ты? — Даша подползла ближе, потрогала мой лоб своей прохладной ладонью. — Температуры вроде нет.
— Жить буду, — выдавил я, пытаясь разогнать остатки дурноты. — Воды, пожалуйста…
Пока я пил тёплый, чуть сладковатый отвар из заваренных Дашей трав, голод скрутил живот так, что аж в глазах потемнело. Девушка сунула мне в руку кусок сухаря. Я грыз его — голод не утихал, но всё же становилось легче.
Разобравшись с едой, начал искать обувку. Даша протянула носки и сапоги. Носки она отжала, подсушила у костра и пересыпала сухим мхом — тёплые, хоть и сыроватые. А сапоги за ночь не отошли: кожа отсырела насквозь, внутри холодно и липко. Я поморщился, но натянул — другого не было.
Закончив с обувкой, запахнул поверх немецкого кителя плащ и подошёл к Гене. Взял бинокль, протёр запотевшие окуляры рукавом и поднёс к глазам. Утренний туман стелился по болоту, но оптика была хорошей. Я медленно повёл биноклем вдоль кромки леса, на восток.
Там, за топями, небо было другим. Серость перемешалась с багровыми пятнами. И это был не рассвет, а пожары.
Я опустил бинокль, взял карту унтера. Сверяясь с дымом на горизонте, начал понимать картину: восточнее шёл бой, тяжёлый, котловой. По дорогам тянулось движение техники — синие прямоугольники на карте шли на восток. Линия фронта рассыпалась в хаос отступления и окружения.
И именно туда нас и тянуло.
Сидоров, не сводя глаз с топи, отчитался о ночи: гостей не было, никто за нами так и не пришёл. Я мысленно выдохнул, но обольщаться не стал — нас вытянули вода, да туман. В другой раз так не повезёт. Ефрейтор помолчал, а затем спросил:
— Ну что там, командир?
— Задница, — мрачно ответил я, складывая карту. — На востоке бои… но там наши…
— И куда пойдём? — Гена сплюнул в мох. — Обратно на хутора? По болоту? Ты ещё одну такую ночёвку выдержишь?
Я подумал и принял решение:
— Назад не пойдём. Там мы положили патруль и нашумели — сейчас там наверняка немцы. Осматриваемся и валим на юг.
— Так, там же тоже немцы!
— Немцы на дорогах, Гена. А на болотах и в лесах должны быть те, кто от немцев прячется. Нам бы в идеале найти выходы на тропы. Отыскать местных.
— Зачем⁈
— А сам как думаешь? — я повернулся и уставился на сонного ефрейтора. — Еды у нас всего на два дня, патронов — на одну перестрелку, и всё! Такими темпами мы далеко не уйдём. Понимаешь⁈
Гене не понравилось услышанное, это было видно по лицу. Но всё же, он коротко кивнул, зевнул, повесил винтовку за ремень на плечо и начал растирать глаза.
— Всё. Осматриваем тропы, — подытожил я. — Собираемся!
Мы двинулись дальше. Ганна вела, я шёл следом, стараясь ставить сапоги точно в её следы, чтобы не провалиться в очередную яму. Сидоров был замыкающим, зло и мрачно поглядывал назад, в ту сторону, где осталась гать и убитый патруль.
Болото менялось. Кочки становились твёрже, вода уже не чавкала так противно, ряска лишь изредка цеплялась за голенища. Туман редел, сквозь него проступали деревья. Пахло хвоей, сырой корой, а вскоре завоняло горьким — гарью.
И всё это время на востоке грохотало. Чем дальше мы уходили от гати, тем чётче становился звук: тяжёлые гаубицы били где-то за лесом, удары шли часто, без пауз. Работа по позициям, что стирает всё живое в порошок.
Сидоров слушал, то и дело останавливаясь и поворачивая голову на восток. По лицу было ясно: он загорелся идеей, что там, вдали, наши.
— Слышь, командир? Как жарят? Это наши! Я гаубицы по звуку за версту узнаю! — Сидоров ткнул пальцем в сторону востока, где над лесом висело грязно-бурое облако. — Надо туда! Прорвёмся к своим! Там линия фронта!