Я промолчал. Откусил бы себе язык, чтобы не сказать правду.
Петя заворожённо пялился туда, куда тыкал Гена, — тоже воспрял надеждой. Даша не смотрела на восток, она смотрела на меня, и губы её дрожали. Она тоже хотела верить: там, на востоке, ей мерещились госпитали, бинты, спасение от ада, в котором она оказалась одна на один с чужой смертью.
— Стас… — тихо позвала она. — Может, Гена прав? Там переправа через Неман, там наши.
Я остановился, и все встали следом, ожидая моего слова. Они хотели одного — команды идти на восток. А карта унтера и память о том, чем всё кончится в районе Мостов и Свислочи, говорили обратное: там не наступление, а агония окружения. Рявкни я «нет» — не поверят, уйдут на гул сами и погибнут. Значит, пусть увидят.
— Ну? Что будем делать, командир? — Гена смотрел на меня, не моргая, вцепившись в лямку винтовки.
Я обвёл глазами группу. Все ждали моего слова. Силы ещё не вернулись, тело было ватным, но голова работала ясно.
— Подойдите, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Надо поговорить.
Сидоров хмыкнул, сел на мох и вытянул ноги. Даша опустилась рядом, подогнув под себя колени. Ганна осталась стоять, и я не стал настаивать. Петя присел на корточки у Дашиных ног.
— На карте есть обозначения, — начал я, подбирая слова. — Там, по тракту, на восток, идут немцы. Не одиночные машины, не разъезды, а целые колонны. Грузовики, мотоциклы, пехота на бронетранспортёрах.
Сидоров напрягся, сжал губы:
— И чего? Думаешь, не прорвёмся? Прорвёмся, — последнее он сказал громче, утверждая. — Обязательно прорвёмся к своим, пока не поздно!
— К своим? — я посмотрел ему в глаза. — Гена, а скажи мне: что ты сейчас слышишь?
Он нахмурился.
— Не понял, в каком смысле?
— Все мы слышим, как бьёт артиллерия. Но ты думаешь, это наши наступают? Прислушайся: звук стоит на месте. Бьют в одну точку, целые сутки. Это не наступление, это котёл. И прямо сейчас в этом котле — наши.
— А кто там бьёт, как не наши⁈ — воскликнув, вмешалась Даша. — Если мы соединимся с ними…
— Даша, потише, — перебил я. — Между нами и этим боем — две-три немецкие колонны. А за лесом бойня. И поверь, не в нашу пользу.
Наступила тишина. Они не верили.
— А я эти гаубицы сутки слушаю. Наши бьют, точно тебе говорю! — Сидоров повернулся к остальным, ища поддержки. — Петь, ты ж со мной?
— Я… — Петя сглотнул, перевёл взгляд с Гены на меня и обратно. — Если там наши…
— Там переправа, — тихо сказала Даша, и в голосе её не было вызова — была старая боль. — Там госпиталь, врачи, морфий. Я медсестра, Стас. Я Колю не спасла… а там я бы хоть кому-то пригодилась.
Она не спорила — она цеплялась за надежду, и это было хуже любого спора. Они уже не слушали, они верили. А слова против веры бессильны — пусть увидят сами.
Ганна, до этого молчавшая, подала голос:
— И что ты предлагаешь? Сидеть тут и ждать, пока нас найдут?
— Нет. — Я замолк, собираясь с мыслями. — Предлагаю убедиться. Самим. Схожу к тракту, в разведку, посмотрю, что там и как. Вернусь — и тогда все вместе решим, куда идти. Но здесь мы точно не останемся.
Сидоров прищурился.
— И как ты собрался нас убеждать?
Хм, нас? Значит, без меня они уже задавались этим вопросом. Понятно.
Я смотрел на него и почти видел, что у него в голове. Он хотел проверить. Хотел убедиться, что я не прав. А значит, пойдёт за мной сам — и тем самым признает, хочет того или нет, что командир здесь я.
— Пойдём вместе, Гена, — сказал я. — Тебе будет полезно пройтись.
Он ждал этих слов — тут же кивнул и вскочил:
— Хорошо!
— А мы? — Даша подалась вперёд. — Мы что, будем здесь сидеть?
— Да. Остаётесь в укрытии, ждёте нас. Если не вернёмся к вечеру — уходите на юг, к хуторам, как Ганна говорила.
— Но…
— Даша. — Я повысил голос. — Не спорь.
Она сжала губы, но кивнула. Ганна отвернулась, стиснув зубы. После ночи, что пролежала вплотную ко мне, она смотрела на меня как на чужого. Что ж, пусть. Так даже лучше.
И странное дело: стоило понять, что сейчас я снова лягу в засаду напротив немца, как азарт сам собой заглушил остатки слабости. Ватность отступила.
Я оглядел себя. Немецкий китель, в который Даша обрядила меня ночью, теперь годился для другого — маскировки. Я ведь сам говорил на гати: пригодится. Кто ж знал, что так скоро.
— Если нас остановят, — сказал я Сидорову, застёгивая воротник под горло, — бросай винтовку в кусты. Будто ты мой пленник, а я конвоир. Понял? Если возьмут только меня — не лезь. Жди.
Сидоров кивнул, но тут же уточнил: