— За сестрой, — я соврал и не соврал одновременно. — Потом на станцию! Меня за ней дед послал!
Он помолчал, ещё подумал, потом сплюнул на мостовую и махнул рукой.
— Ладно, иди. Но если на сборном остановят — скажи, что от Осипова. Это я. Железнодорожников не трогаем, приказ есть. Понял?
— Понял. Спасибо.
Я кивнул и пошёл, постепенно увеличивая скорость шага, пока он не передумал. Пока не решил, что контуженый парень — это не его проблема, но сдать его куда следует — куда более правильное решение.
Ноги несли меня сами, и я уже не оглядывался.
Я свернул ещё раз, потом ещё, и улицы стали уже, дома — ниже, деревьев — больше. Деревянные заборы, огороды, сарайчики, покосившиеся калитки. Это уже был не центр, не фабричный район — это была окраина, где жили простые люди. Железнодорожники, рабочие, мелкие служащие. Тут жили те, кто ставили свои дома своими руками.
Здесь тоже горело, но реже! Бомбы пока прилетали по центру, вокзалу, аэродрому. И горел только один дом, через три от нашего. Вернее, уже всё… от него осталась только обугленная стена и провал крыши.
Наверное, в этот момент я должен был почувствовать что-то… может, переживание, может, первичный страх, что моему дому тоже не повезло. Но казалось, что именно в этот момент нутро Станислава просто замерло. Боялось увидеть свой дом среди обломков.
Я шёл, и чужая память считала ориентиры сама, без моей помощи. Вот дом Маркевичей, вот калитка, которую вечно заклинивало, вот сарай, где Станислав мальчишкой пережидал бабкину ругань. Вот…
Улица Тельмана. Дом семнадцать.
Я остановился у калитки. Несколько секунд просто стоял и смотрел. Дом цел, было выбито только одно окно, но его уже кто-то затянул белой простынёй. Посмотрел на сарай во дворе, поленницу у забора, грядки…
А на грядках сидел котёнок — рыжий, пушистый и абсолютно невозмутимый! Сидел себе и смотрел на меня так, будто я просто с работы вернулся. Будто ничего и не случилось.
И тут меня затрясло! Только вот я так и не смог разобрать причину, почему меня начало трясти.
Может, от того, что вот он — дом, целый. А может, где-то на дне сознания была страшная мысль: а если дома больше нет? Если он сгорел, а все внутри…
Тряхнув головой, попытался успокоиться и переключиться, поэтому пошёл дальше. Толкнул калитку — послышался скрип. И в голове тут же всплыла мысль:
«Надо смазать петли! Дед так и будет откладывать эту идею!»
Прошёл через двор, осматриваясь по сторонам, зашёл в сени и толкнул дверь. И тут моё тело опять сработало автоматически: я крикнул:
— Дед!
Но ответа не было. Причём, ну… секунд десять-пятнадцать. И из-за этого ожидания у меня появилась новая тревожная мысль:
«А вдруг ушёл?»
Выдохнув, шагнул через порог и ещё раз крикнул:
— Дед!
— Стасик? — донеслось из комнаты, и тут же скрипнул отодвигаемый стул. — Ты что ж, мать честная…
В коридор вышел дед Фёдор. Самый натуральный дед — высокий, старый, с морщинами. Но вот одет был так, будто на фронт собрался: старая гимнастёрка без петлиц, ремень, сапоги, а в руках — ружьё!
Но не такое, к какому привык я. Какая-то одностволка с длинным стволом и потёртым прикладом. Память Станислава подсказала: берданка-переделка.
— Дед, — внутри всё скукожилось. — Живой…
— А мне что, помирать, что ли? — дед хмыкнул, а глаза его бегали по моей фигуре. Он осматривал меня с ног до головы. Затем взгляд застыл, и я понял, что он смотрел на моё ухо. — Ты сам-то живой? Это кровь или…
— Царапина. Дед, нужно уходить.
— Куда уходить?
— На станцию. Ты же сам говорил, что нужно выводить составы. Я был на фабрике, когда началось, меня контузило, но я…
— Погоди, — дед поднял руку. — Не тараторь. Зося!
Он крикнул в глубь дома, и оттуда из-за занавески, которая отделяла кухню от остальной комнаты, выглянула девочка.
Девять лет. Тонкие косички — одна расплелась, и русая прядь падала на лоб. И тут я по привычке заметил деталь: у неё была содрана коленка, но рана неглубокая, быстро заживёт.
— Стасичек!
Она бросилась ко мне, обхватила за ноги, вжалась лицом в живот, и я почувствовал, как её трясёт.
И снова что-то внутри меня сдвинулось. Переместилось. Не моё воспоминание, не мой опыт, но тело помнило. Рука сама собой легла ей на голову, погладила по волосам, и я услышал свой голос:
— Тише, тише, Зоська. Я здесь. Всё хорошо.
Всё хорошо…
Да какой, к чёрту, хорошо⁈ Сейчас первый день войны, окна выбиты, за стеной соседский дом догорает. Ну да, всё просто замечательно. Тьфу ты!