— А ты по-ихнему-то умеешь?
— Знаю, — ответил я. — Но мой немецкий из другого времени: другой акцент, другие обороты. Ляпну не то — перестреляют. Поэтому буду молчать.
Я затянул ремень, поправил бинокль и посмотрел на своих. Даша прижала кулак к губам, Петя глядел то ли с ужасом, то ли с любопытством. Ганна молча протянула мне трофейный Маузер. Свою Мосинку я отдал Сидорову — «пленнику» нужна винтовка, чтобы было что бросить в кусты. Остальные стволы оставили Даше с Ганной: хоть какая-то оборона.
— Мы вернёмся, — сказал я, хотя сам не был уверен. — Ждите.
Глава 15
Мы шли на восток, держась оврагов и густых зарослей, подальше от открытых мест. Я впереди, Сидоров — метрах в трёх позади, с моей мосинкой. Тело ещё не отошло после той проклятой гати: горло саднило, в груди застряла сухая жёсткость, ноги переставлялись будто чужие, ватные. Но азарт разведки уже подбирался, глушил слабость. Знакомое дело. Перед делом всегда так — тело сдаётся, а голова, наоборот, проясняется.
Сидоров нагнал меня, пристроился по левую руку.
— Слышь, командир… а вдруг там и правда наши? — сказал он тихо, почти просительно. — Гаубицы-то знакомо бьют. Я этот звук ни с чем не спутаю.
Я не ответил сразу. Просто опустил глаза и кивнул себе под ноги.
Земля у кромки оврага была разбита. Не лошадиными копытами, не одиночным следом беглеца, а тяжёлой колеёй: широкие борозды от скатов, продавленные глубоко, в палец. А рядом, поверх, — частая ёлочка от гусениц. Я присел на корточки, тронул край колеи. Сухая корка, но под ней ещё влажно. Свежее. Прошли недавно.
— Гена, — позвал я негромко. — Подойди-ка сюда. Смотри.
Он подошёл, глянул, нахмурился:
— Ну, проехал кто-то. Может, наши отходили? Технику тянули?
— Наши так не отходят, — я мотнул головой и пальцем обвёл колею. — Видишь, как ровно идёт? Без рывков, не петляет. Тут не бегут, тут едут. По-хозяйски. И не один, и не два — колея в колею, накатанная.
Чуть в стороне, у самого куста, валялся окурок. Я поднял его, повертел. Жёлтая бумага, плотная, не наша махорка в газетном клочке. Рядом — смятая жестянка с непонятными буквами, вылизанная дочиста.
— Консервы жрали, — я кинул жестянку обратно в траву. — И курили с удовольствием. Так враг себя ведёт, когда уверен, что никто его не тронет.
Сидоров молчал. Я видел, как у него ходят желваки. Он хотел поспорить, но спорить было не с чем — следы лежали перед глазами.
А вскоре спорить стало не с чем вдвойне. Сначала — лёгкий гул, ровный, далёкий. Потом он окреп, разложился на звуки: моторы, лязг, скрип, чьи-то голоса. Немецкий говор, отрывистый, спокойный.
Я поднял руку, остановил Сидорова, и мы залегли в кустах у самой кромки. Прижался щекой к холодной, сырой земле, вытащил бинокль, подвёл резкость.
И увидел тракт.
Он был забит. Не колонна — река. Грузовики, нагруженные амуницией и солдатами, шли впритык, борт к борту. Между ними ныряли мотоциклы с колясками — связные, по тому, как нагло обходили строй. Дальше ползли бронетранспортёры, угловатые, серо-зелёные. На обочине, у развилки, стоял регулировщик с бляхой на груди и крутил жезлом, направляя поток, будто на параде. Чуть поодаль торчал ещё один, в каске, с бляхой полевой жандармерии. Прошла санитарная машина с крестом, за ней — кухня на колёсах, дымящая трубой. Пехота шагала по обочинам — серо-зелёные фигуры, согнутые под ранцами, но не измотанные, а бодрые, уверенные. Кто-то жевал на ходу. Кто-то смеялся.
А на развилке, прямо у дороги, стоял аккуратный фанерный щит с латинскими буквами и стрелкой. Немецкий указатель. Они уже размечали эту землю как свою.
За пять минут я насчитал два десятка грузовиков, с полдюжины мотоциклов, четыре бронетранспортёра, три танка где-то в хвосте, ревущих тяжело и сыто. И это было только то, что попадало в стёкла. Поток тянулся в обе стороны, насколько хватало глаз, и конца ему не было.
— Гена, — шепнул я, не отрываясь от бинокля. — Хочешь верить, что там наши? На, посмотри.
Я протянул ему оптику. Он взял, приник, замер. Я слышал, как у него меняется дыхание — становится коротким, рваным.
— Тут же даже разрыва нет, — наконец просипел он. — Ни на минуту… Я думал, перебежать дождёмся.
— Дождёшься, — отозвался я. — А за этой дорогой ещё одна. И ещё. Вот тебе и переправа, вот тебе и фронт.
Он опустил бинокль и больше не спорил. Просто сжал ремень винтовки так, что побелели костяшки. Злился. Но не на меня — на саму эту реку, на дорогу, на то, что мир оказался не таким, каким он хотел его видеть.
Я уже собирался дать знак отползать, чтобы не торчать тут зря, как в кустах за спиной раздался шорох.