У меня по хребту прошёл холод. Если немец — нам крышка. Что я докажу фрицам? Что нет, вовсе даже не слежу за «своими», лёжа в их форме мордой в землю? Ага, поверят. А если наши — то форма на мне куда хуже любого немца.
Я медленно повернул голову. В двух метрах раздвигались кусты орешника. Сначала показалась голова в пилотке, затем — плечо в порванной красноармейской гимнастёрке. За первым — ещё двое. Они смотрели на дорогу, явно собирались переждать и сунуться через тракт, нас не видели. Но один обернулся.
Замер. Несколько секунд осознавал, кто перед ним. А потом потянулся к ремню на плече, не сводя глаз с моего кителя, — и в руках у него оказалась мосинка.
— Фриц! — прохрипел он своим. — Тут фриц!
Второй, пониже, постарше меня, с бритой головой и шрамом на скуле, метнулся вбок и выхватил из-за пояса нож.
Я не шевелился. Сжимал трофейный маузер, но не поднимал. Любое резкое движение — и он выстрелит. Хотя… вряд ли. Он же понимает не хуже меня: выстрел тут — это вся та живая река на дороге, и через минуту нас будет ловить полк. И всё же палец его лежал на спусковом крючке, и палец этот мог дрогнуть от одного страха.
Я скользнул взглядом по уцелевшей петлице вооружённого. Чёрное сукно, красный кант — автобронетанковые. На просвете — четыре металлических треугольника, «пила». Старшина.
Кричать нельзя. Молчать — тоже как будто нельзя. И всё-таки я выдавил тихое, сквозь зубы:
— Свои! Не шумите!
Бритый не слушал. Он, как и я, понимал, что стрелять нельзя, поэтому шагнул вперёд, занося нож. Лицо не дрогнуло. Для него я был фашистской мразью, и он шёл меня резать, молча и деловито.
И тут на тракте, совсем рядом, взвыл и заглох мотор. Тяжёлый грузовик встал прямо напротив нас, за кустами, метрах в двадцати. Хлопнула дверца. Раздались голоса, ленивые, сытые. Кто-то засмеялся.
Все застыли. Бритый — с занесённым ножом. Старшина — с пальцем на спуске. Я — на земле, в чужом кителе. Один вскрик, один лязг затвора — и нас не станет всех, вместе, и тех, кого я ждал увидеть, и тех, кого хотел зарезать бритый.
Вот тогда подключился Сидоров. Он встал из кустов, плавно, и вскинул винтовку, взяв на прицел старшину.
— Стоять, — Гена говорил еле слышно, но в приказной манере. — Винтовку на землю. И ты, лысый, нож убери. Тихо. Машина в двадцати шагах.
«Свои» зависли. Старшина облизнул губы, переводя взгляд с меня на Сидорова. Бритый замер, но видно было — чуть что, всадит клинок мне в грудь и будь что будет.
Третий, что держался поодаль, медленно поднял руки. Не сдавался — показывал, что без оружия. Щуплый, очень молодой, в разбитых очках с одним уцелевшим стеклом. Гимнастёрка висела на нём мешком, явно с чужого плеча.
«Студент», — подумал я.
И тут он сделал шаг ко мне и заговорил. По-немецки.
— Унтер-офицер, пожалуйста, не надо кричать! (Unteroffizier, bitte nicht schreien!)
Голос дрожал, акцент резал даже мой слух. Он решил, что я немец, что Сидоров — партизан, взявший меня в плен, и выгораживал себя и своих: вот, мол, мы готовы договариваться, только не поднимай тревогу.
Сидоров услышал немецкую речь и напрягся ещё сильнее:
— Сраный фриц, — прошипел он. — Эти, видать, тоже… сволочи! Стас, ты слышал⁈
Грузовик за кустами всё стоял. Голоса не отдалялись. Надо было кончать с этим, и быстро.
— Beruhige dich, — тихо сказал я студенту. — Du hast einen starken Akzent. — Я сделал паузу и добавил уже на родном, чтобы слышали все: — Успокойся. У тебя дикий акцент. И опусти руки, дурак, мы свои.
Студент моргнул. Рот приоткрылся. Он услышал немецкую речь — но не ту, к которой готовился. Слишком чистую, без хрипотцы, без тех оборотов, что вдалбливали ему в его учебном заведении.
— Ты… — он перешёл на русский, запинаясь. — Ты не немец… Но как…
— Тихо! — прошипел я и начал медленно подниматься. — Рот закрой. Хочешь, чтобы нас всех тут положили?
Бритый нахмурился, но нож опустил. Не убрал — опустил.
— Свои⁈ — выдохнул он, и его словно скрутило. Брови сползлись, глаза сузились, уголки рта поползли вниз. — В форме этой мрази⁈ Предатель ты, вот ты кто! Хуже фрица!
— Я свой, — повторил я, глядя ему прямо в глаза. — Вышел из Гродно со своей группой. Форма трофейная, добыта кровью и потом. Надел, потому что шёл на рекогносцировку. А теперь ты мне ответь: кто вы такие?
Грузовик наконец взревел и тронулся. Голоса утонули в общем гуле. Я выдохнул — чуть-чуть.
Старшина опустил винтовку и шагнул вперёд, оттесняя студента и бритого плечом. Заговорил не сразу — сперва долго не сводил с меня глаз.
— Старшина Зыков, — представился глухо, руки не подал. — Пятьдесят седьмой танковый полк. Этих двоих подобрал по пути, — кивок на студента и бритого. — А ты, стало быть, диверсант? Раз форму носишь и по-ихнему лопочешь?