— Я всё собрал, — тихо произнёс Лёва. — Документы, карты… Тут ещё письмо было, от какой-то Греты. Но я его не стал трогать.
Письмо я, конечно, посмотрел, но толку от него не было никакого. Грета оказалась женой кого-то из покойников.
Я уже думал, что худшее позади, когда от огородов донёсся бабий говор на повышенных тонах.
Что опять там у них приключилось?
Глава 21
Спорили. Я пошёл туда, чувствуя, как в висках застучало раздражение пополам с усталостью.
За хлевом, в ольшанике, куда немцы не сунулись, стояла корова. Большая, бокастая, тёмной масти, с грязно-белым пятном во весь лоб. Рядом, привязанные к жердине, тёрлись две козы. Вот, значит, куда подевалась деревенская скотина — пока фрицы сгоняли людей во двор, её увели в кусты и попрятали. А теперь две бабы тянули корову за верёвку к колонне, и Пилип стоял рядом, кивал, как будто всё уже решено.
— Это куда? — спросил я, хотя и так понял.
— С нами, — Пилип посмотрел на меня прямо, без вызова, но и без тени сомнения. — Кормилица это, командир. Без неё нам зимой конец. Молоко, телок по весне… Это не корова. Это жизнь цельная.
За его спиной молодая баба — та, что таскала воду шустрее всех, с двумя пацанятами, цеплявшимися за подол, прижимала к себе верёвку так, будто её собирались отнять вместе с рукой.
Я выдохнул. Объяснять надо было быстро и так, чтобы дошло.
— Пилип. Корова мычит. Слышно её за версту, особенно ночью, особенно над болотом — там звук как по воде идёт, — я говорил негромко, но жёстко. — По гати она не пройдёт. Жердевый настил под человеком гнётся, а под ней? Провалится на первом же шаге, увязнет, заревёт на всю округу. И след оставит — копыто в грязи как стрелка немцу: туда они пошли. Из-за одной коровы я положу всех. И твоих внуков, и вон тех пацанов.
Баба с детьми всхлипнула. Пилип молчал, желваки ходили под бородой. Он не был дурак, он всё понимал, но понимать и принять — разные вещи. Для хозяина бросить кормилицу было всё равно, что отрубить себе руку и пойти дальше.
— А чем я их кормить буду? — глухо спросил он, кивнув на колонну. — Болото лебедой не накормит. У бабы вон молоко в груди перегорело со страху, — он мотнул головой на молодую. — Дитё чем поить?
И вот тут он был по-своему прав. Не зря же я этого мужика зауважал ещё в первую встречу. Молоко детям, молоко той беременной, Вере, молоко раненым, если кто доживёт, — это было не упрямство хозяина. Это был расчёт. Только расчёт неполный.
— Коз берёте, — сказал я. — Двух. Они малые, тихие, по гати пройдут, тащить можно на руках, если упрутся. Молоко дадут — не как корова, но дадут. А корову…
Я замолчал. Все ждали. И самое мерзкое было в том, что они уже знали, что я скажу.
— Корову доим. Сейчас, всю, до капли. Молоко — детям, беременной и тем, кто в хатах остаётся. А саму оставляете здесь, при Степане и бабках.
— Немцу оставляем, — тихо сказал Пилип. Не спросил. Сказал.
— Немцу, — не стал я врать. — Или волкам. Я не знаю, Пилип. Знаю одно: если она пойдёт с вами, до родни Чука не дойдёт никто.
Молодая баба опустилась на корточки прямо в грязь и завыла — тихо, без слов, уткнувшись лицом в коровий бок. Корова стояла спокойно, жевала, поводила ухом, и от этого её спокойствия мне стало совсем тошно. Пилип смотрел на меня ещё долгую секунду, потом отвернулся и сплюнул — точь-в-точь как Зыков, когда проигрывал спор, но не хотел этого показывать.
— Доите, — бросил он бабам через плечо. — Командир дело говорит.
Подоили быстро, в два подойника и какую-то жестянку. Молоко было тёплое, парное, пахло так, что у меня самого свело живот, я и забыл уже, когда последний раз пил молоко. Старший из пацанов припал к кружке и пил жадно, захлёбываясь, а по подбородку текло, и мать смотрела на это и плакала уже без звука. Подойник отнесли в левую хату — Даше, для Веры и раненых.
А корову так и оставили во дворе, привязанной к плетню. Я нарочно не стал смотреть, как уходит молодая баба: оглядывалась она или нет. Не хотел знать.
Один подойник Даша вынесла обратно — на полпальца молока на дне.
— Вере отдала, и мальцу с головой, — сказала она, поймав мой взгляд. И добавила тише, будто для себя. — Хоть что-то.
Времени не было совсем. Я нашёл взглядом среди спасённых самого мелкого — вертлявого глазастого пацанёнка лет двенадцати, который весь вечер крутился под ногами, сунул ему в руки трофейный бинокль и махнул на крышу крайней хаты.
— Лезь туда. Смотри на дорогу. Увидишь свет, движение, пыль — свистни. Понял? Только свистни, не ори.