— Они тут! — заорал кто-то из своих. — За сараем! Слева!
Вебер наконец нашёл в себе силы перевернуться на спину. Он увидел свой «Опель Блитц» — кабина была изрешечена пулями, стекло висело клочьями, а из-под капота тянулся тонкий дымок.
Его рука сама полезла в карман кителя. И не за оружием, а за приказом. За тем самым листком бумаги, который узаконивал всё, что он делал здесь, в этой проклятой стране. Пальцы нащупали бумагу, и Вебер вдруг подумал:
«А зачем? Что мне сейчас сделает эта бумага?»
Очередь из МР-40 прошила борт грузовика в полуметре от его головы. Вебер зажмурился от бессилия. От понимания того, что этот рутинный день стал последним, и что никакой приказ не спасёт его от пули, которая уже летит. Или летела. Или ещё только будет выпущена. Рука легла на кобуру «Парабеллума», и только тогда боль догнала его: горячая, липкая, сразу в бедре и плече. Вебер понял, что всё это время был ранен, просто страх пришёл раньше боли.
И тут…
Первая очередь пулемёта и мои выстрелы из MP-40 хорошо потрепали немцев. Правда, вышло не так, как планировалось. Из «Опеля Блитц» высыпалось восемь карателей, но всех за раз мы не прикончили. Кто-то, конечно, так и остался лежать у борта, скошенный очередями, но часть успела расползтись с убойного пятака.
Я убил того, кто вышел с водительского места и потянулся закурить, а старшина срезал двух солдат, которые только было двинулись к дому. Остальные бросились врассыпную.
Плюс ко всему, в ушах стоял такой звон, как будто я свою голову засунул в колокол, а кто-нибудь, да тот же Сидоров, от души лупасил по колоколу молотком, но сквозь этот непрекращающийся звон я отчётливо ловил паузы между выстрелами.
«Ещё пять секунд, — мелькнуло в голове, пока я передёргивал затвор, сменив магазин. — Если не добьём их сейчас, они найдут укрытия, и придётся выковыривать их по одному. А это время, которого у нас нет».
В эту секунду один юркнул за «Опель Блитц» — туда, куда пулемёт не дотягивался. Другой откатился к покосившемуся плетню и, приподнявшись, начал бить на вспышку в сторону Сидорова. Пули визгливо рикошетили от камней, выбивая искры. Третий завозился прямо под бортом грузовика; я видел, как он рылся в подсумках. Очевидно, что искал гранату или запасной магазин.
Я скосил глаза в сторону «Опеля» и успел заметить, как один из немцев нырнул за переднее колесо.
«Если это офицер, его нужно брать живьём», — подумал я и сделал ещё несколько выстрелов.
Зыков всё это время работал как машина. Я не видел его лица, только спину, вжатую в бревно, и трясущийся ствол MG. Он сдерживал немцев короткими очередями, по три-пять выстрелов. Затем делал паузу, переносил прицел и стрелял снова. Меня радовало, что старшина явно понимал: длинная очередь сожрёт ленту за секунды, а нам ещё держать оборону.
Митяй вплотную прижался к Зыкову, придерживая металлическую ленту, подавая её в приёмник. Пулемёт трясся, и руки лысого вибрировали в такт этой механической лихорадке.
С фланга хлопнул МР-40. Сидоров не подвёл. Короткая очередь в сторону плетня и стрельба оттуда оборвалась. Немец, что пытался прострочить Гену, кулём осел на жерди плетня, свесив голову, и медленно сполз в грязь.
В меже, среди стеблей, кашлянул карабин Архипа. Старик снял того немца, что высунулся из-за «Опеля», решив глянуть, откуда стреляют. Выстрел был точным до миллиметра. Немец дёрнулся и замер, наполовину высунувшись из-за капота.
Я работал MP-40 по мёртвой зоне под бортами грузовика, туда, где мелькала фигура возившегося на земле немца. Стрелял экономно, выцеливая вспышки и шевеление.
— Сидоров, держи плетень! — крикнул я, перекрывая звон в ушах. — Зыков, не тяни, короткими! Архип, смотри за лесом!
Голос сорвался на хрип, но меня услышали.
И тут немец под бортом решил пойти ва-банк. Он не видел пулемёт, не видел Зыкова, но увидел вспышку выстрелов ближе к канаве, где должен был лежать Лёва. Швырнул он гранату не в пулемёт, а туда, к канаве.
Я увидел силуэт «колотушки», взлетевший над бортом грузовика. Секунда полёта, падение, и через пару секунд произошёл глухой взрыв. Земля, щепки, куски дёрна взметнулись фонтаном и рухнули на то место, где прятался студент. Лёву не убило, но взрывной волной его явно приложило. Я видел, как он прижался к земле, вжался в неё всем телом и яростно тряс головой. Глухота контузии — не лучшая награда за службу приманкой.
А вот гранатчик был моим клиентом. Я уже подобрался ближе, держа автомат в одной руке, а во второй сжимая немецкую М-24, которую заблаговременно сунул за ремень. Кинуть её через борт в железо было бы глупо: взрыв ушёл бы в металл, а рикошетной дрянью могло зацепить своих. Поэтому метнул её не в грузовик, а под него, за колесо, туда, где ударная волна, щепа и грязь должны были достать всё, что прижалось к земле в мёртвой зоне.