Я наконец-то пришёл в себя и открыл огонь по коляске мотоцикла, где пытался спрятаться пулемётчик.
Через три минуты всё было кончено.
Стрельба смолкла, я поднялся и… просто опустил руки. У меня больше не было сил. Ноги — вата, в груди — позывы кашля, а в голове — пустота. Чтобы прийти в себя, сделал то, что делал в Чечне. Ударил себя по щеке, чтобы взбодрится и это сработало.
Заметив, что Сидоров с MP-40 в руках сближается с колонной, тоже двинулся к немцам.
— Зыков! Сидоров! — крикнул я хрипло, спускаясь к дороге. — Проверьте машины! Архип — прикрой!
Архип остался на склоне, держа под прицелом дорогу, кузова и канаву. Зыков кивнул, подхватив с земли маузер Митяя. Я обернулся к нему на миг и, хоть и не видел его глаз, понимал, куда он смотрел. На Митяя, который лежал, так и не добежав до противника в пятнадцати метрах от него.
Я подошёл к первому «Опелю», который затормозил на мосту. Обер-лейтенант лежал на спине, раскинув руки. Глаза открыты. В нагрудном кармане его кителя торчал уголок конверта. Я протянул руку, вытащил письмо, развернул. Крупный детский почерк вперемешку со взрослым: «Карл нарисовал тебя на лошади, говорит, ты победил дракона. Хельга вышивает, плачет без тебя. Возвращайся скорей. Твоя Марта».
Секунду я держал этот листок в пальцах. Кто-то ждал этого человека так же, как Зося ждала меня.
А потом я смял его и бросил в грязь. Если я сейчас начну думать о Марте, Карле и Хельге, то перестану думать о Даше, Вере, Пете и тех, кто сидит в болоте. Я выбрал своих.
— Второй чисто, — доложил Сидоров, вылезая из-за второго грузовика. — Кто на виду — мёртвые.
Я кивнул и выглянул с моста вниз.
Под настилом, на мелководье, лицом вниз лежал Лёва. Вернее, то, что от него осталось. Тело студента было изуродовано взрывом, но его по-прежнему можно было узнать по этой дурацкой немецкой форме, которая была ему велика.
Я присел на корточки и сдержал в себе крик. Хотя толком ничего не испытывал в данный момент. Внутри было пусто. Ни слёз, ни злости. Просто пустота. Вот и всё. Студент погиб от собственной гранаты.
— Стас, — позвал меня Архип. Он к этому времени уже спустился со склона и стоял у заднего колеса мотоцикла рядом с коляской. — Тут двое живых.
Я тяжело поднялся, и, пошатываясь, поплёлся к нему.
На дороге, прижавшись спиной к грязному борту мотоциклетной коляски, сидел мальчишка с пшеничными волосами. Видно, в панике выскочил из кабины головного грузовика и бросился назад, вдоль колонны, пока пуля не догнала его у самого мотоцикла. Из его правого предплечья торчал окровавленный кусок кости — пуля Зыкова раздробила сустав. Левая рука прижималась к животу. Сквозь пальцы сочилась кровь. Сквозное ранение живота. Жить ему оставалось недолго. Он не дойдёт. Будет орать, захлёбываться, тянуть время. Милосердие здесь выглядело как пуля в лоб — и от этого хотелось выть.
Рядом с ним лежал ещё один солдат. У него было сквозное пулевое ранение плеча, и он тихо скулил, закрыв глаза.
«Пшеничный» поднял голову. Его глаза, мутные от боли и шока, сфокусировались на мне. Он не понимал, кто я. Немецкая форма, кровь, хмурое лицо.
— Герр… обер-фельдфебель, — прохрипел юноша, глотая кровь, которая выступала на губах. Здоровая рука его дёрнулась вверх, вслепую нашла мой рукав и вцепилась в манжету — ту самую, с бурым пятном крови Вебера. — Помогите… Я не могу… Мои ноги…
Я разжал его пальцы. Поднял «Парабеллум», прицелился.
Увидев ствол, немец запищал. Он попытался поднять здоровую руку, защищаясь.
— Найн… — начал он.
Выстрел оборвал его. Пуля вошла ему между глаз. Голова юноши откинулась назад, ударившись о коляску. А ведь на нём даже не было оружия. Кто он? Водитель?
Второй выживший, лежавший рядом, услышав выстрел, открыл глаза. Увидел мёртвого товарища. Увидел меня с пистолетом. Он начал отползать, скуля, как побитая собака, толкаясь здоровыми ногами по грязи.
— Пожалуйста… — заныл он на немецком. — Я не виноват… Пожалуйста, я домой хочу…
Я навёл пистолет на него. Палец лёг на спуск…
«Они все хотят домой, — подумал я. — И Фогель хотел. И Лёва хотел. И Митяй. Все хотят домой».
Плечо. Сквозное. Кровит, но жить будет, если не загноится. Ноги целы. Говорить сможет. Значит, язык.
Я медленно опустил пистолет.
— Архип, — сказал я, не отрывая взгляда от скулящего немца, — перевяжи ему плечо. Оставим его. Нам нужен язык.