— Ефрейтор Шрайбер, группа снабжения, — зачастил связист. — Мы у мельницы, тянем линию, докладываю по готовности участка. Обрыв устранён.
Пауза. Долгая, вязкая. В трубке сопели, будто там решали — поверить или слать проверку. У меня по спине катился пот, а палец сам собой лёг на спусковой крючок.
— Уточните обстановку! — наконец потребовал голос. — Почему так долго молчали? Где охрана?
— Скажи им, — выдохнул я Шрайберу, — что повозка застряла в грязи. Охрана ушла проверить следы у болота. Связь восстановлена только что.
Шрайбер послушно повторил мои слова, добавив от себя пару заикающихся оборотов насчёт сырости и проклятой русской грязи. Потом вдруг заговорил слишком быстро. Я не понимал половины, но понял главное: он добавляет отсебятину.
Ствол ткнулся ему под ухо.
Связист сбился, закашлялся и повторил уже короче — так, как я велел. Ствол в его виске придавал голосу нужную дрожь — усталую, злую. В трубке повисла пауза. Потом недовольный голос что-то буркнул и разорвал связь.
Шрайбер сунул трубку Сидорову так, будто она обожгла ему руки, и без сил осел прямо в грязь.
— Купились? — спросил Гена.
— Вроде да. Голос был злой, но удовлетворённый. Сказали, чтобы больше не спали.
Мы выиграли минут сорок. Может, час, если повезёт. И теперь это время надо было потратить максимально эффективно.
Я повернулся к своим. Зыков уже стащил трупы охранников в придорожные кусты, забрав у них оружие и подсумки. Архип стоял чуть поодаль, не спуская глаз с пленного из первого боя, того самого парнишки, который сидел у мотоцикла. Тот теперь лежал связанный, с кляпом во рту, и лишь отчаянно вращал глазами.
Но оставался ещё один человек. Местный возница. Старик, который вёл лошадь под уздцы, так и сидел на коленях, уткнувшись лицом в землю. Он не кричал, не пытался бежать. Он просто мелко молился, шепча что-то неразборчивое.
— Архип, — позвал я. — Подними его.
Старик поднялся. Одет он был в залатанный армяк, ноги обмотаны онучами.
— Как тебя зовут? — спросил я по-русски.
— Пилип… Пилип Степанович, — голос дрожал, срываясь на фальцет.
— Откуда тебя забрали, Пилип?
— Да из деревни… из Кукуевки. Вчера они пришли, немцы эти. Сказали, лошадь нужна, подвода… и куда тут денешься⁈ Сказали везти — повез. Я ж не по своей воле…
— Понимаю, — я кивнул. — Ты видел, что мы сделали с немцами?
Старик рухнул обратно на колени.
— Не убивайте, барин! Христом Богом прошу! Я ж никому не скажу! Ничего не видел, глухой я, слепой! Пустите домой, у меня корова…
Архип покосился на меня. Я видел, что старик не врёт. Он был до смерти перепуган. Но он видел наши лица. Знал, что мы взяли пленных. Знал про телефон. Если немцы его схватят и начнут допрашивать, а они начнут, уж поверьте, им только дай повод, он расскажет всё. Не со зла, не из предательства, а просто от животного ужаса.
— Сидоров, — тихо сказал я. — Поверни его лицом к телеге.
Гена непонимающе посмотрел на меня, но сделал. Я подошёл к Пилипу вплотную.
— Слушай меня внимательно, Пилип Степанович. Мы — партизаны. Красная Армия. Ты помогал врагу, пусть и под дулом автомата, но помогал. По законам военного времени тебя бы следовало расстрелять.
Старик что-то брякнул и начал заваливаться набок, но Архип придержал его за шиворот.
— Но, — продолжил я, — мы не стреляем своих. Я отпущу тебя. Телегу и лошадь забираем. Оружие немцев — тоже. А ты пойдёшь домой. И если я хоть от кого-то услышу, что ты проболтался немцам о том, сколько нас было, какое у нас оружие и куда мы пошли… — я вытащил из-за голенища трофейный кинжал и похлопал плоской стороной по его щеке. — Я приду за тобой сам. И тогда ни Бог, ни фюрер тебе не помогут. Понял?
— Понял, барин, понял! Глухой я, старый, ничего не видел! — закивал он с такой силой, что едва шею не свернул.
— Развяжи его и гони, — кивнул я Архипу.
Я знал, что это риск. Но одно дело убить немца с оружием. А совершенно другое убить своего старика, который просто держал лошадь и трясся от страха. Понимал, что это может стоить нам жизни, но глядя в глаза старика сделать всё равно не мог.
Старик, получив свободу, резво вскочил, сбросил онучи, которые размотались в грязи, и босиком, не оглядываясь, рванул в лес. Через минуту его шаги затихли в чаще.
— Надеешься на его слово? — хмуро спросил Зыков, подходя ко мне. — Уйдёт и сразу к немцу попадёт.