Рыжий понял его, даже без перевода.
Через полкилометра гать кончилась. Началось болото.
Кислая вонь гниющей травы, мошкара, которая лезла в глаза, нос и уши. Чук свернул с тропы и шагнул в воду. Его сапоги вошли в тёмную жижу. Янка шагнул следом, держа над головой узел.
— Все за Чуком. В воду, — приказал я.
Первым препятствием стала глубина. Вода доходила до колен. Носилки пришлось поднять выше. Немец на заднем углу заскулил, когда холодная вода плеснула ему в сапоги.
— Заткнись, — прошипел Архип. — Шагай.
Кабель зацепился почти сразу. Где-то под водой, за корягу или корень. Сидоров остановился, дёрнул бухту, потом ещё раз. Ничего.
— Командир, тут метров пятьдесят ещё можно взять, если распутать.
Я посмотрел назад. На чёрную линию кабеля, уходящую к гати. На людей, которые уже начали вязнуть в воде. На Дашу, придерживающую младенца. На Веру.
— Режь.
— Там же кабель…
— Режь, Гена. Пятьдесят метров провода мёртвым не нужны.
Сидоров сжал губы, достал немецкие кусачки и перекусил провод. Связь с чужой паникой умерла в один щелчок. Стало тихо. Слишком тихо.
Я посмотрел на обрезанный конец — чёрная нить уходила назад, к гати. Немцы пойдут по ней, как по указке, и она приведёт их ровно сюда, к кромке воды. Смотать и утащить провод мы не могли: сил не хватало даже на себя.
— Конец утопи, — сказал я. — Под корягу, глубже в ил.
Сидоров молча загнал обрезанный хвост сапогом под чёрную воду.
Кабель всё равно выведет их к болоту — этого я изменить не мог. Но дальше пусть ищут. Вода следов не сохранит.
Я шёл предпоследним, перед Зыковым, и каждый шаг давался с трудом. Мне приходилось заставлять себя переставлять ноги. Они были ватными, тело слабо слушалось. Ещё немного такого темпа — и всё, я реально помру от лихорадки.
«Раз… два… три… давай, Семён Семёнович, ты сможешь. Ты уже столько всего прошёл».
В какой-то момент я и вовсе провалился в ил по колени. Сидоров, благо, оказался рядом и помог мне выбраться.
— Ты как, командир?
— Нормально, — прохрипел я и пошёл дальше.
Нормально, ага. Если считать нормальным состояние, когда собственные ноги приходится уговаривать, как чужого упрямого солдата.
И само болото было не самой острой проблемой. Было кое-что другое.
Тишина.
Вот она, проблема. Любой звук в этом месте разносился далеко. Шаги по воде, всплеск, треск ветки… всё это могло выдать нас. Но были вещи и хуже.
Младенец.
Он спал, конечно же, но я отчётливо понимал, что рано или поздно он проснётся. И тогда плач прокатится по болоту, как набат.
Перед первой сухой грядой Вера вдруг пришла в себя.
Не полностью — скорее вынырнула из горячей темноты. Она застонала, дёрнула рукой и хрипло позвала:
— Маленький… где…
Даша тут же наклонилась к ней, одной рукой придерживая свёрток у груди.
— Здесь он. Живой. Тише, Вера, тише.
Но Вера не слышала. Или слышала плохо. Она начала дёргаться на носилках, и немец на заднем углу едва не выпустил жердь.
— Ровно держать! — прошипел я.
Даша прижала ладонь к губам Веры. Не закрыла грубо, а мягко перекрыла звук.
Вера замычала. У Даши дрогнули пальцы.
— Прости, — прошептала она ей. — Прости, миленькая. Тихо. Ради него — тихо.
Через минуту Вера снова провалилась в беспамятство. Носилки пошли дальше.
Даша даже не посмотрела на меня. И правильно. Смотреть тут было не на что.
Мы шли в напряжении до тех пор, пока не вышли на относительно сухую гряду, поросшую карликовыми берёзками.
— Привал, — выдохнул я, хватаясь за ствол. — Минуты три-пять… не больше.
Люди попадали прямо в мох. Носильщики опустили носилки. Немец из первого боя сел прямо в лужу и тихо заплакал. Зыков подошёл к нему и без злобы, скорее устало, отвесил подзатыльник.
— Замолчи, скотина.
Шрайбер сел под дерево, спрятав лицо в колени. Он дрожал от холода и страха.
Старуха, которую Петя довёл под руку и усадил на кочку, начала молиться. Сначала почти беззвучно. Потом громче. Губы шевелились, голос набирал силу, как у заводящейся пилы.
— Бабушка, тихо, — зашептал Петя. — Ну тихо же…
Она не слышала. Или не хотела его слышать.
— Петь, — сказал я. — Пусть молится пальцами. Пусть пуговицы твои считает. Только молча.
Петя моргнул, понял, схватил её сухие пальцы и приложил к своей куртке.
— Вот, баб. Вот пуговицы. Считай. Раз… два… только тихо.
Старуха всхлипнула, но голос оборвался. Пальцы заскребли по пуговицам.
Маленькая победа. На три минуты жизни.