Вера застонала. Даша тут же бросилась к ней, проверила повязку.
— Стас, — позвала она шёпотом. — Мне кажется, она тёплая. Или это у меня руки ледяные — не пойму. Может, начинается воспаление, а может, я сама себя накручиваю. Без градусника и нормального света я только руками проверяю. Ей нужны тепло и покой. Здесь она умрёт.
— Здесь она умрёт, если немцы нас найдут, — ответил я, опускаясь рядом с ними.
— Тогда час, — Даша подняла на меня глаза. В них не было просьбы — было требование. — Час привала на следующей суше. Полный. Или к утру вы понесёте двоих: её и меня. Потому что я лягу рядом и никуда не пойду.
— Даша…
— Час, Стас.
— Будет тебе час, — сказал я. — Отойдём ещё на пару километров, найдём яму или соорудим шалаш, спрячемся — и будет тебе час. Обещаю.
— Обещаешь… — Даша горько усмехнулась. — Ты сам на ногах не стоишь.
Она была права. Меня качало. Я опустил голову, и тут проснулся младенец.
Сначала он зашевелился, издав тихий, сдавленный писк. Даша судорожно прижала его к себе, пытаясь укачать. Только это не помогло, ребёнок был голоден. Вскоре писк перешёл в плач.
И этот плач был таким громким… казалось, по крайней мере.
— Тихо, тихо, тихо, — зашептала Даша, оглядываясь в приступе паники. — Тише, маленький, тише…
Но младенцу было плевать на тактику и погоню за нами. Он кричал и требовал своё.
Зыков вскочил, хватаясь за винтовку. В его лице было что-то нехорошее. Страх? Да. Только не перед немцами, а перед этим звуком, который вёл врага к нам.
— Уйми его! — прошипел старшина. — Уйми, или я сам…
Даша закрыла ребёнка телом. Петя побледнел. Архип отвернулся, будто ему резко стало интереснее смотреть на воду.
Я встал между Зыковым и Дашей.
— Даже не думай.
— Ты понимаешь, что он нас всех…
— Понимаю, — сказал я. — Поэтому ты сейчас отойдёшь на пять шагов и будешь смотреть в лес.
Зыков смотрел на меня тяжело. Очень тяжело. Потом выдохнул сквозь зубы, развернулся и действительно отошёл. Не на пять шагов. На три. Но отошёл.
Ладно. Ещё одна зарубка на нашем с ним счёте. Сочтёмся потом — если это «потом» вообще будет.
Я подвинулся к Даше.
— Дай его мне.
— Ты⁈ — она посмотрела на меня с недоумением. — Ты с ума сошёл. Ты же болен.
— Дай, — повторил я.
Она нехотя протянула свёрток. Ребёнок был горячий, как печка. Я принял его. Маленькое, сморщенное личико, закрытые глаза, беззубый рот, открытый в крике.
Мурзик недовольно заворочался за пазухой и перетёк мне на бок, освобождая место. Я прижал ребёнка к себе, к своей мокрой, горячей от жара груди.
— Тише, боец, — прошептал я хрипло, укачивая его. — Тише. Не кричи. У нас тут стрелковый бой намечается, а ты заладил.
Ребёнок продолжал кричать. Я начал ходить взад-вперёд по гряде, медленно, покачиваясь.
— Я знаю, тебе хреново, — бормотал я, еле шевеля губами. — Я тоже не в восторге. Но потерпи. Мы выберемся. Слышишь? Выберемся.
Я не знаю, сработали ли мои слова, или просто ритм шагов и тепло моего больного тела сделали своё дело. Крик начал стихать. Сначала стал тише, потом перешёл в хныканье, а потом ребёнок замолчал, сопя и вздрагивая.
Я вернул свёрток Даше.
— Он голодный, — шепнула она. — Укачивай не укачивай — скоро начнёт снова.
Она помедлила, потом опустилась на колени у носилок и приложила ребёнка к груди бессознательной Веры. Малыш ткнулся, засопел и взял.
— Час тишины, — выдохнула Даша. — Может, полтора.
Поднимаясь, она встала так, чтобы видеть Зыкова. Спиной к нему она больше не поворачивалась.
Даша смотрела на меня как-то по-новому. Я отвёл взгляд.
— Зыков, поднимай пленных. Идём дальше.
Мы упорно шли до самого рассвета… с паузами, с перерывами, но не замедляясь.
Старая звериная тропа, которую нашёл Чук, петляла между топями и сухими островками. Мы переходили из одного островка леса в другой, пробираясь сквозь колючие кусты и завалы сухостоя.
Дважды нам приходилось переходить глубокие промоины, где вода доходила до пояса. Носилки с Верой несли на плечах, прямо над головой, передавая их от человека к человеку, как эстафету. Пленные работали наравне со всеми. Шрайбер, у которого не было сил сопротивляться, покорно брёл в воде. Раненый парнишка из первого боя совсем сдал. Когда мы переходили вторую промоину, он оступился и ушёл под воду с головой. Архип, не говоря ни слова, схватил его за шиворот и выдернул, как мокрого щенка. Немец выплюнул болотную жижу и закашлялся, но не издал ни звука. Видимо, наконец понял, что шуметь опасно для жизни.