Манжета немецкой куртки, которую я стянул с Вебера, была испачкана подсохшей кровью, въевшейся в ткань. Я попытался завернуть рукав поглубже, но кровь была и снаружи, и внутри. Хрен сотрёшь.
Сидоров, не сбавляя газа, бросил взгляд в мою сторону.
— Стас, ты весь зелёный!
— Знаю.
— Может, тебе…
— Веди машину, — оборвал я.
Сидоров пожал плечами и замолчал. Правильно. Не время сейчас обсуждать моё здоровье.
— Лёва, — я повернулся к окошку позади меня. — Слышишь меня?
— Что? — он приблизился к окну и «подставил» правое ухо.
— Слышишь меня? — повторил я громче.
— Да… да. Левое глухое.
— Понял, в общем, запоминай! Ты будешь говорить за меня.
— Я?
— Ты! У тебя немецкий получше моего, и мы не должны вызывать подозрений.
Лёва сглотнул. Его всё ещё вело после контузии: он стоял чуть боком, подставляя правое ухо, и больше ловил мои слова по губам, чем слышал. Но всё-таки кивнул.
Я повернулся к Сидорову.
— Гена. Как остановимся, не глуши мотор, понял? Грузовик должен в любую секунду быть готовым к езде. Понял?
— Понял, — Сидоров сжал руль. — А если…
— Никаких «если». Внимательно следи за мной и моими командами.
Сидоров молча кивнул.
Через минут двадцать мы повернули и я увидел развилку на краю леса. Там, покосившийся указатель и большая поляна.
— Тормози, — скомандовал я.
«Опель» остановился метрах в двадцати от развилки. Я вылез из кабины, осмотрелся. Лес слева, справа — поле. Где-то там, вдали, должна была быть речка и мельница…
Собраться с мыслями было крайне сложно, но мысленно, я дал себе подзатыльник. Вытянулся, затянул ремень туже, поправил кобуру на поясе, перекинул МР-40 за спину. Рукав с кровью завернул как мог.
Лёва спрыгнул с кузова, и, пошатываясь, подошёл ко мне.
— Готов? — спросил я.
— Нет, — честно ответил он.
— Выдохни. Стой рядом и смотри по сторонам. Понял?
— Понял…
Мы встали у капота «Опеля». Ждать пришлось минут пять. И все эти пять минут я стоял на взводе. Стоял, вглядываясь в лес, и чувствовал, как по спине струится холодный пот. Горло першило, я сдерживался, чтобы не кашлять. Лёва переминался с ноги на ногу, сжимая и разжимая кулаки.
И тут я услышал хруст ветки. Кто-то шёл по лесу, не таясь. Шёл к нам.
Из-за деревьев показалась фигура. Невысокий солдат, в полной экипировке, с винтовкой за спиной. В правой руке — белое полотенце, свёрнутое в жгут. Шёл он уверенно, напрямик, явно зная, куда идёт.
Шмидт.
Я «спинным мозгом» почувствовал, как Лёва рядом со мной напрягся и посчитал правильным подбодрить его:
— Дыши, — шепнул я. — Помни, кто ты.
Шмидт вышел на поляну, увидел «Опель», увидел нас. Остановился, осмотрелся, и, как ни в чём ни бывало, двинулся к нам, но уже медленнее.
Лёва открыл рот, но я его опередил. Вышел на шаг вперёд, кивнул, прохрипел что-то невнятное, махнул рукой у горла — мол, болит, говорить не могу. Потом повернулся к Лёве и прохрипел, еле слышно:
— Давай, отвечай!
Лёва выпрямился.
— Обер-фельдфебель Вебер, — сказал он чисто, без косяков. — Простудился! Голос потерял. Я рядовой Беккер!
Немец поднёс руку к головному убору шагах в шести от меня, и убрал её, только когда приблизился. Затем, встал по стойке смирно. Я на долю секунды завис: немецкий уставной жест был не моей стихией, а ошибка в такой мелочи могла стоить нам жизни. Поэтому я повторил его приветствие — скупо, раздражённо, будто больной обер-фельдфебель, которому надоели формальности. Это было нетрудно: больным и раздражённым я был и так.
— Осенний лист, — сказал Шмидт.
— Ветер с востока, — ответил Лёва.
Я выдохнул. Первое препятствие пройдено.
Шмидт расслабился, опустил полотенце.
— Обер-фельдфебель, — Шмидт обратился ко мне. — Обер-лейтенант Фогель передаёт: группа будет на мельнице в два часа. Миномётный расчёт готов. Вы готовы к акции?
Я кивнул, махнул рукой, мол, готов, давай дальше.
— Ещё, — продолжил Шмидт, — обер-лейтенант просит передать: первая группа доложила, что большак заблокирован. Местных сил в том секторе нет. Акция проходит по плану. Сопротивление подавлено.
Лёва молчал. Я снова кивнул. Потом прокашлялся, хрипло, долго, и выдавил, стараясь имитировать акцент больного человека:
— Гут. А теперь скажи мне, камрад, где письмо?
Вопрос я задал намеренно. Помнил, со слов Вебера перед смертью, что рядовой должен был передать ему что-то. Только вот Шмидт промолчал. На долю секунды — слишком долгую для обычного доклада.