— Пленных поставим охранять друг друга, — сказал Сидоров, до этого слушавший молча. Все посмотрели на него. — А что? Связисту — винтовку, он будет караулить очкарика. А очкарику — тоже винтовку, пусть караулит связиста. Они друг друга боятся больше, чем нас. Слабый пленник не сбежит, потому что сильный его сдаст. А сильный не сбежит, потому что слабый его заложит.
— Это безумие, — Даша покачала головой. — Дать им оружие?
— Не заряженное, — уточнил Сидоров. — Пусть думают, что заряженное. А патроны — у нас.
— Хитро, — усмехнулся Фрол. — По-сибирски хитро, но не пойдёт. Мы не в детском саду, служивый. Ты пойми, немцы — они дисциплинированные. Этот рыжий быстро поймёт, что винтовка пустая.
— Идея забавная, конечно, но глупая, да, — кивнул я. — Фрол. Ты говорил, что у тебя есть яма-холодильник в лесу. Глубокая? Далеко?
Последний вопрос я задал, широко раскрыв глаза. И при этом приложив палец к губам, чтобы Фрол понял: на второй вопрос нужен ответ не правдивый. Тот, благо, понял меня.
— Глубокая, — кивнул тот. — Метра три, не меньше. И очень далеко!
— Вот туда. Раненого — в избу, под присмотр Даши. А Шрайбера и связиста — в яму. По очереди поднимаем: один работает, другой сидит. И всегда поодиночке. Никогда вместе.
— В яму… — Зыков покачал головой. — А толку? Те же руки на охрану и уйдут.
— Нет, старшина. Яма караулит сама. Из трёх метров без верёвки не вылезешь, хоть неделю прыгай. Один человек, два раза в день, на подъём и спуск — вот и вся охрана. А главное… — я обвёл всех взглядом. — Пока они сидят посреди лагеря, они считают нас по головам. Видят, кто ранен, кто болен, где посты, сколько у нас стволов. Слышат каждое наше слово. Особенно хреново, если хоть один из них понимает по-русски.
— Думаешь, понимают? — прищурился Зыков.
— Не знаю, — честно сказал я. — Но проверю. А пока исходим из худшего.
— Работает? — переспросил Петька. — А что они могут делать?
— То, что не делают наши, потому что наши нужны на другом. Колоть дрова, таскать воду, чистить картошку, если найдём. Еду и воду даём по минимуму. Не сдохнут с голоду, но и сытыми не будут.
— Это пытка, — тихо сказала Даша.
— Это — выживание, — ответил я. — Наше выживание. Если ты хочешь кормить их из своей пайки и ухаживать за ними, как за родными, — пожалуйста. Но пайка от этого больше не станет.
Даша отвернулась, сжав губы. Я видел, что она хотела сказать что-то ещё, но сдержалась. Утренняя «холодная сволочь» так и стояла между нами.
— Ещё одно, — я подозвал всех ближе и заговорил тише. — С этого момента, как будем водить их, — завязываем глаза! Выводить только ночью, по одному маршруту. Менять маршрут каждые два дня. Они не должны знать, где находятся и как далеко до нас.
— А если попытаются бежать? — спросил Фрол.
— Тогда стрелять на поражение, — ответил я спокойно. — Без предупреждений.
— А мальчишка? — Даша снова повернулась ко мне.
— Мальчишка остаётся в избе. Ты за него отвечаешь. Если поправится — решим, что с ним делать. Если нет… — я не закончил, но все поняли.
Повисла тишина.
— Вопросы? — спросил я.
Вопросов не было.
— Тогда по местам. Фрол — показывай яму. Зыков — организуй конвоирование. Сидоров — завяжи очкарику глаза. И… — я помедлил. — Петька. Поднимайся на сосну. Увидишь что-нибудь — сразу ко мне.
Все разошлись. Я остался сидеть на пеньке, глядя, как Сидоров и Фрол уводят от бани рыжего: руки связаны, глаза завязаны грязной тряпкой. Немец шёл послушно, не упираясь, но голова его была повёрнута в сторону, и я видел, как он слегка наклоняет её, прислушиваясь.
— Гена, — окликнул я Сидорова. — Когда поведёшь очкарика в яму — пройдись кругами. Сделай лишних двести шагов. Пусть думает, что лагерь далеко.
Сидоров кивнул.
Очкарика повели вторым. Шрайбер шагал ровно, спокойно, с той самой лёгкой полуулыбкой, которая не сходила с его губ даже под повязкой. И когда его провели мимо меня, я негромко, будто между делом, обронил по-русски:
— Осторожно, корень.
Никакого корня там не было. Но Шрайбер — слепой, с тряпкой на глазах — на долю секунды сбился с шага и приподнял ногу. Чуть-чуть. Едва заметно.
Сидоров ничего не увидел и повёл его дальше, в лес. А я сидел и чувствовал, как по хребту, несмотря на жар, ползёт холодок.
Может, споткнулся. Может, совпадение.
А может, этот хрен понимает каждое наше слово. Всё, что мы говорили при нём с самого первого дня. Всё, что обсуждали у костра.
Из погреба за водой вышла Даша — на меня даже не взглянула. К ночи Вере стало хуже: даже сквозь гул в ушах я слышал, как она стонет там, внизу, и как старуха что-то бормочет над ней. Архип с Фролом уйдут за травами с первым светом. Если ничего не найдут… об этом думать не хотелось.