Даша, вышедшая на голоса, оказалась рядом раньше, чем я успел открыть рот.
— Покажи.
— Ерунда. Ребро ушибла, через валежник летела, — отмахнулась Ганна. — Воды дайте… и присесть. Есть новости, Стас. Много. И все — плохие.
Даша всё-таки быстро ощупала её бок — Ганна шипела, но терпела, — поджала губы: «Трещины вроде нет. Потом перетяну», — и лишь после этого пошла за котелком с тёплой водой.
Мы усадили Ганну у скрытого костра. Пила она жадно, большими глотками, вода текла по подбородку, капая на грязную одежду. Я сидел напротив, кутаясь в попону. Зыков стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и сверлил её взглядом. Он не очень-то доверял тем, кто уходил и возвращался. Для войны это нормально. Доверие здесь стоило дороже золота, и раздавать его направо и налево было чревато пулей в спину.
— Хвоста не было? — спросил старшина раньше меня. — Кто тебя видел по дороге?
— Никто, — Ганна выдержала его взгляд. — Потому и шла трое суток, а не сутки. У Сухого Лога немцы пост поставили: двое, пулемёт, мотоцикл в кустах. Лесовозную дорогу тоже стерегут. Пришлось обходить по самому краю топи, крюк вёрст в десять дала.
Вот оно что. Юргенс запечатывал выходы — аккуратно, по уставу. В топь не суются, но горлышко бутылки держат.
— Рассказывай, — поторопил я, когда котелок опустел.
Ганна вытерла рот тыльной стороной ладони:
— Людей я довела. Осели в Новиках — деревня в трёх километрах к западу от Сухого Лога. Но, Стас… там не сахар. Еды мало, дети плачут, бабы на взводе. За старшую я оставила тётку Зинаиду — баба крепкая, но и она долго не удержит. Они боятся. Считают, что мы их бросили.
— Бросили⁈ — я даже задохнулся. — Мы их, так-то, от расстрела спасли!
— Страх память короткую делает, — Ганна пожала плечами. — И это ещё полбеды. Миша, тот, что всю дорогу ныл, хочет вернуться и сдаться. Думает, немцы помилуют.
— Идиот, — сплюнул Зыков. — Помилуют! Догонят и ещё раз помилуют. К стенке или в яму — вот и вся милость.
— Вот и я ему то же самое сказала. Да только он там не один такой.
Я потёр переносицу, унимая стук в висках.
— Чук.
— Здесь, командир.
— Будешь связным. Раз в двое суток — туда и обратно. Зинаиде передай: сидеть тихо, как мыши, мы придумаем, что делать. И вот ещё что… — я помолчал секунду. — Миша. Скажи Зинаиде: глаз с него не спускать. Соберётся уходить — пусть вяжут. Не до сантиментов. Один его поход «сдаваться» — и немцы раскрутят его за час. От Миши ниточка потянется к Новикам, от Новиков — сюда.
— Сделаю, — кивнул Чук. Спокойно, по-взрослому кивнул.
— Дорога-то между нами надёжная? — уточнил я у Ганны.
— Тропа, по которой я шла. Часа три ходу через болото, если знать. Немцы опушку иногда патрулируют, но в саму топь не лезут.
Чук молча кивнул, подтверждая её слова.
— Я ещё не всё рассказала, — Ганна понизила голос. — Новики — полбеды. Основная беда — Кукуевка.
— Что за Кукуевка?
— Деревня, вёрст семь-восемь от вас, за грядой. Немцы через тамошнего старосту вынюхивают: нет ли где раненых, не прячет ли кто женщин с детьми, не видел ли кто следов, ведущих к болоту. Староста — трус, а трус опасней предателя: сдаст кого угодно, лишь бы самому уцелеть. Немцы ему муку посулили — мешок за каждую семью, что наших укрывает.
— И желающие найдутся?
— Уже есть. Братья Кулаковы, Стёпка да Ванька. Браконьеры, каждую тропу в округе знают. И звериные — тоже. Люди говорят, сволочи последние: им до других дела нет, маму родную продадут за мешок муки. На них лучше не натыкаться. Узнают, кто вы, — сдадут и не поморщатся.
Стало тихо. Только костёр потрескивал под котелком.
Вот и всё, подумал я. Если раньше угроза была где-то там, вдали, и у нас было время подлечиться, собраться, осмотреться, то теперь она ходила рядом. Браконьеры, которые знают все тропы. В том числе, возможно, и ту, что ведёт к нашей гати.
— Зыков, — я повернулся к старшине. — Если эти братья начнут шариться по лесу, их надо будет найти и… убрать. Тихо.
— Разберёмся, — коротко ответил тот. Ни один мускул на лице не дрогнул.
А у меня — дрогнул. Где-то внутри. Легко сказалось, слишком легко. Не немцев. Своих. Двух русских мужиков, которых я в глаза не видел, — за то, что они могут сделать. Ещё не сделали — могут. Я поймал себя на том, что ищу оправдание, и оборвал этот поиск: оправдание лежит у меня за спиной, в погребе, и сопит в чистые тряпки. Если Кулаковы приведут сюда егерей, оно сопеть перестанет. Вот и вся арифметика. Только пусть никто потом не говорит мне, что это было просто.