— Ганна, ты молодец, — сказал я. — Ты для нас сейчас — единственный мостик до большой земли. Отдыхай. Поешь, Петька бульон варил.
— Спать хочу больше, чем есть. И больше, чем жить, — она тяжело поднялась и побрела в избу.
Зыков постоял ещё немного в тишине и ушёл проверять дозоры. А я остался у костра. Хотелось просто сидеть, смотреть на огонь и не думать ни о чём плохом. Хотелось передышки.
Но передышек война не выдаёт. Вести Ганны меняли всё. Отсидеться не получится: кто знает, куда браконьеров занесёт завтра. А глаза у охотников — на месте. Может, не ждать? Ударить самим? Хороший вопрос… Я глядел на костёр и прикидывал варианты.
И тут со стороны погреба раздался голос Даши. Не тихий и глухой, как все эти дни, а живой.
Я повернул голову. Даша шла ко мне — измученная, лицо в саже и грязи, — но походка была другая. Лёгкая.
— Стас. У Веры молоко пришло. Ночью она в себя пришла, глаза открыла, попить попросила. А потом малыш заплакал — и она дала грудь. Он взял. Ест.
— Она… выкарабкается?
Даша не стала кричать «выживут». Она вообще перестала разбрасываться обещаниями.
— Кризис, кажется, переломился, — сказала она осторожно, словно боялась спугнуть. — Ночь покажет. Если к вечеру температура не подскочит — вытяну. Обоих вытяну.
— Спасибо, Даш.
Она посмотрела на меня — и впервые за последние сутки в этом взгляде не было ненависти. Усталость была. Ненависти — нет. Уже что-то.
— Иди глянь на них. Только не разбуди: Вера уснула, пока кормила.
Я встал, держась за стену избы, и подошёл к погребу. Осторожно заглянул внутрь. В полумраке, на подстилке из еловых лап и плащ-палатки, лежала Вера. Лицо бледное, но спокойное. Рядом — малыш, завёрнутый в чистые, хоть и старые тряпки. Он тихонько сопел.
Живите, подумал я. Хотя бы вы двое — живите.
Когда я вернулся к костру, мимо прошёл Сидоров: конвоировал Шрайбера от бочки с водой обратно к яме. Немец шёл, как положено, — руки за спиной, глаза завязаны. И на губах его, как и раньше, гуляла эта дебильная ухмылка.
«Осторожно, корень» он вчера прошёл чисто. Ладно. Поднимем ставку.
— Гена, — сказал я по-русски, ровным, скучным голосом, когда они поравнялись со мной. — Рыжего утром в расход. К дальней яме отведёшь. Патрон не трать — штыком.
Сидоров, умница, даже бровью не повёл — только пальцы на ремне винтовки на миг сжались. А я смотрел на Шрайбера. На шаг. На кадык. На уголки губ.
Ничего. Ни сбившегося шага, ни дрогнувшего кадыка. Либо он действительно ни слова не понимает по-русски, либо выдержка у него такая, что впору позавидовать.
Но одно я всё-таки увидел. Ухмылка сошла. Не сразу — шагов через пять. Просто взяла и стёрлась с лица, как след с мокрого песка.
Совпадение? Может быть. Устал человек улыбаться, бывает. Только я в такие совпадения верил слабо. Ничья, герр Шрайбер. Пока — ничья.
Вторым событием, которое меня по-настоящему порадовало, был Петька.
Мальчишка сидел на наблюдательном пункте с моим биноклем — наблюдательным пунктом служили нижние ветви сосны над гатью. Я подошёл, окликнул. Он тут же спустился.
— Докладывай.
Петька вытянулся по стойке «смирно»:
— На северо-западе движения не наблюдаю. Ветер северо-восточный, три-четыре метра в секунду. На тропе к югу замечена лиса: вышла к воде, попила и ушла обратно в лес. Других следов нет!
Вот тут я, признаться, охренел. Стоял и смотрел на него, приоткрыв рот.
— Ты откуда знаешь… про скорость ветра?
— Зыков научил!
— Ну, раз Зыков научил… — я усмехнулся. — Молодец. Неси службу дальше.
Петька неумело козырнул и полез обратно на дерево.
У избы меня перехватили «наши» старики — вернулись из леса. Архип нёс охапку трав и кореньев, Фрол что-то рассказывал ему, жестикулируя. Увидев меня, оба застопорились, а затем Архип радостно заулыбался:
— Глянь, что нашли!
— Это вот, — Фрол указал на пучок в руках друга, — иван-чай и мать-и-мачеха. Знаешь, зачем они?
— От жара спасают.
— Именно! А это, — он показал коренья, — лапчатка, или калган…
— Силы поднимает, кровь останавливает, — перечислил я. — Знаю, короче. Молодцы! Вот ей-богу, молодцы.
— Отвар сделаем, и тебе полегче станет, — Архип убрал улыбку с лица и заговорил серьёзно. — К вечеру будешь как новый. Ну… как подержанный, но на ходу.
— Варите.
Они уже двинулись к костру, когда я окликнул:
— Фрол. Кукуевку знаешь?
Старик обернулся.
— Как не знать. Недалеко она, за грядой. У меня там знакомая, Нюра. Муж её, Ефим, друг мой был. На первой мировой сгинул. И сына она потеряла — там же, на фронте, в шестнадцатом. Я похоронку своими руками держал. Немцев Нюра ненавидит люто, всем нутром. А что?