— А то, что тамошний староста наших людей за мешок муки продаёт. И братья Кулаковы ему в помощь вынюхивают.
— Кулаковы… — Фрол сплюнул. — Знаю таких. Сволочи, каких поискать. Ещё отец их капканы по чужим угодьям ставил.
— Тогда думай про Нюру. Если подойти к ней с толком — она может стать нашими глазами и ушами в Кукуевке.
— Подойдём, — кивнул Фрол. — С толком — подойдём.
Старики ушли колдовать над котелком, а я привалился к стене избы и окинул взглядом наш крошечный лагерь. И вдруг осознал нечто важное: лагерь работал. Не просто существовал, терпел и ждал — работал. Петька на НП считает ветер. Гена стережёт пленных и гать. Даша вытягивает с того света Веру с малышом. Старики варят лекарство. Чук завтра уйдёт связным.
Оставался Зыков. Я нашёл его у гати — старшина стоял и смотрел на воду.
— Старшина, — окликнул я.
Тот поднял глаза, прищурился от низкого вечернего солнца.
— Чего, командир?
— Надо продумать, как держать связь с деревнями, если Кулаковы начнут рыскать.
— Подумал уже, — коротко ответил Зыков. — Пара идей есть. Обмозгую — доложу.
— И ещё, — я понизил голос. — Шрайбер. Заметил, как он улыбается? Будто знает что-то.
— Улыбался, — поправил старшина. — С полудня как отрезало. Смурной ходит.
— Вот и я заметил, — сказал я, не вдаваясь в подробности. — Разговорить бы его пораньше.
— Завтра с утреца и займёмся. Есть у меня мыслишки на его счёт — расколем, не переживай. А ты давай отдыхай. Без тебя мы тут пока не рассыплемся.
И он был прав. Мы жили. У нас было будущее — трудное, но было. Мы вытащили из-под немецкой пули женщин и детей. Мы спасли младенца, который сегодня впервые поел материнского молока. У нас есть люди в Новиках и шанс завести глаза и уши в Кукуевке. Да, впереди прорва работы: нейтрализовать браконьеров, расколоть Шрайбера, удержать перепуганных людей от глупостей. Но главное — мы есть. Мы — боеспособная единица, и мы больше не беглецы, загнанные в угол. Мы — хозяева этого болота.
Я уже повернулся к избе, когда что-то царапнуло глаз.
Дым. Тонкая струйка от нашего скрытого костра, весь день послушно стелившаяся над топью, качнулась — и легла в другую сторону. К сухим гривам. К людям.
Ветер сменился.
«Потянет в сторону сухих выходов — сразу гасите». Я сам это приказывал, ещё вчера. Сам. И сам же полдня просидел у огня, любуясь тем, как славно работает лагерь.
— Костёр гасите! — крикнул я старикам, и голос сорвался в хрип. — Отвар потом доварите. Живо!
Хозяева болота, значит. Я смотрел, как Архип торопливо давит угли, как последняя серая прядь уплывает в сторону сухих грив, и думал о простом: болото своих не выдаёт.
Выдаёт дым.
В Кукуевке в этот час топили баню у старостиного двора, а Стёпка Кулаков сидел на крыльце своей избы и мазал дёгтем сапоги.
— Собрался, что ли? — Ванька вышел из сеней, дожёвывая. Кинул под ноги два пустых мешка, положил сверху моток верёвки.
— Староста сказал: за семью, что прячется, — мешок муки, — Стёпка головы не поднял. — А за солдат, думаю, поболе дадут. Немец аккуратный, немец за порядок платит.
— В топь не полезу, — Ванька сел рядом. — Гиблое там место. Деды туда не совались.
— А в топь и не надо, — Стёпка отставил сапог и посмотрел на закат, туда, где за грядой лежали болота. Потянул носом — по-звериному, коротко. — Деды не совались, а дым оттуда идёт. Второй вечер чую, как ветер повернёт. Гарью тянет.
— Может, пастухи?
— Какие в топи пастухи, дурень? — Стёпка поднялся, сунул ноги в сапоги, притопнул. — По росе пойдём.
— Куда?
— Откуда ложится дым…
Глава 10
Я не мог уснуть. Ходил по лагерю, наворачивая круги. От избы к гати, от гати к погребу, от погреба к посту, где у старой сосны нёс ночную вахту Петька. На дерево ночью не лазили — сверху в темноте всё равно ничего не разглядишь, только шею свернёшь. Пацан сидел внизу, между корней, завернувшись в тряпьё, и слушал болото.
— Командир? — послышалось из темноты у корней, когда я прошёл мимо сосны.
Я и не заметил его сразу — так, серый ком между корней. Хорошо спрятался.
— Неси службу, Петька, всё нормально. Я просто хожу.
— Не спится?
— Ага, — честно ответил я. — Никак не могу уснуть. После всех этих отваров, энергии — хоть одним местом жуй.
Петька что-то прошептал, но я его уже не слышал, пошёл «дежурить» дальше. К рассвету я едва держался на ногах. Глаза болели, в висках что-то пульсировало, но… к слову, мне стало гораздо легче. Усталость была физическая, не из-за болезни. В какой-то момент я привалился к стене избы, глядя в туман и предрассветные тени. Из погреба выбралась Даша — руки в саже, лицо серое от бессонной ночи. Подошла, встала рядом.