— Не убивайте! — в прямом смысле этого слова, заскулил он. — Не убивайте, братцы! Это всё Стёпка… я не хотел… да мы вообще ничего не сделали! Вы чего это, братцы?
«Братцы? Морда ты, убл… урод, в общем. Ссышь, когда страшно?»
Зыков сделал несколько шагов вперёд, вырвал из рук Вани берданку. Гена же навалился на уже слегка очухавшегося и бьющегося в захвате Стёпку, выкручивая ему руки.
— Связать! — коротко бросил я. — Для профилактики, каждому под дых, хоть кулаком, хоть сапогом.
Вышедшая Ганна подала приготовленные верёвки. Через пару минут братья Кулаковы лежали на тропе, каждый связанный отдельно, с руками за спиной.
Стёпка перестал дёргаться. Он лежал на боку, щека утоплена в мох. Из сломанного носа текла кровь. Он поднял на меня глаза. Взгляд был полон такой звериной, лютой ненависти, что становилось ясно: если бы не верёвки, он бы перегрыз мне горло прямо сейчас. Этот человек не остановится. Он не простит. Ванька, наоборот, скулил и дрожал всем телом.
Я стоял над ними и смотрел. Долго смотрел… потому что понимал кое-что очевидное…
Одно дело — перехватить лазутчиков. А вот другое дело — решить, что с ними делать. И проще всего было пристрелить обоих прямо здесь: отпустить их — всё равно что самому подписать себе приговор.
Но…
Свою вчерашнюю моральную дрожь — «не немцы, свои» — я уже пропустил через себя за весь прошедший вечер. Сегодня цепляться за неё было роскошью. Стёпка с Ванькой продали бы нас за мешок муки, не задумываясь — предатели, ничем не лучше немцев. Жалеть тут было некого.
И всё же убивать их вот так, сразу, я не спешил. Была причина.
— Ваню — к Гене, — наконец сказал я. — Держать отдельно от всех. Вечером допросим. Этого урода, — показал на Стёпу. — Под усиленный конвой, к немцам. Сторожить вдвоём. Если дёрнется, можете до полусмерти избить.
Зыков посмотрел на меня, но промолчал и кивнул. Хотя я знал, о чём он думал: «Проще было шлёпнуть, командир».
Может, и проще. Но сейчас мне нужны были не трупы. Мне нужны были ответы.
— Выполняй.
Проверили узлы, перетянули верёвки так, чтобы не пережали кисти до онемения, и только потом подняли братьев на ноги.
В лагерь шли долго. Завязали этим уродам глаза, чтобы случись… случись что, они не смогли уйти или сразу сориентироваться на местности. Так что плутали и путали следы.
К вечеру жар отпустил. Не ушёл — именно отпустил: затаился где-то под рёбрами и ждал своего часа. Даша так и сказала, в лоб: «Это не „вылечился“, Стас. Это „отпустило“. Неделю бы тебе сухим и в тепле — иначе вернётся, и второй раз я тебя не вытащу». Недели у меня не было. Я сидел на пеньке у избы, кутаясь в трофейную немецкую куртку и смотрел, как садится солнце.
Ужин сегодня был — грибная жижа да остатки вчерашнего бульона. Дичи Архип третий день не брал: стрелять возле лагеря я сам запретил, а по силкам в такой сырости не набегаешься.
Зыков подсел ко мне на пенёк, молча протянул кружку. Я сделал пару глотков и вернул.
— Стёпка не заговорит, — сказал старшина, глядя на запад, где небо уже горело рыжим. — Я таких знаю. Лицо такое… нечеловеческое. Он скорее сдохнет.
— Стёпка мне и не нужен, — я вытер губы тыльной стороной ладони. — Мне Ваня нужен.
Зыков покосился на меня.
— Думаешь, расколется?
— Думаю, да. Он и так уже чуть не обмочился, когда ты наставил на него оружие. Стёпка — стержень. Убери стержень — Ванька посыплется. Ему ведь тоже жить хочется.
Зыков согласился со мной, хотя не знал, что я собираюсь сделать. И тут он «переключился» с темы на тему.
— Знаешь, что, командир… проблема есть, в Гене… — Зыков помолчал. — Я бы его не ставил на допрос.
— Почему?
— Потому что Гена на грани. Ты слышал же его слова? Уходим, снимаемся! Он устал. Или боится чего-то… думаю, нужно дать ему выдохнуть, немного увести от всей этой грязи, а то… плохо будет.
Я хотел возразить, но не стал. Потому что Зыков был прав.
— Ладно. Гена при Ване не нужен. Отправь его на гать, подальше от этой грязи. Ваньку пока старики постерегут — куда он денется, связанный и с завязанными глазами. А допрос… я сам.
— Один?
— Ты будешь рядом. Но говорю я.
Зыков кивнул. Помолчал, потом сказал, не глядя на меня:
— Надо допрашивать в избе. Там толстые стены, мох между брёвен. Если заорёт, на болоте никто не услышит.
Я кивнул и, прежде чем идти в избу, свернул к яме — глянуть на ночь, как там наше хозяйство.
Шёпот я услышал шагов за пять. Сиплый, злой, сквозь разбитый нос — Стёпка.
— … мука… староста… — разобрал я обрывок. — Немец даст… только вытащи…