Я замер над краем. Вот оно что. Стёпка шептал не своим — в яме он нашёл единственных, кто был ему теперь по-настоящему нужен. Пленных немцев. Гадёныш прикидывал: если фрицев отобьют свои — пусть замолвят, что он помогал, что он свой. Мешок муки, милость старосты — всё готов был выменять на пару немецких слов, только бы вытянули из ямы.
Шёпот оборвался.
Стёпка лежал у земляной стенки, глядя в землю. Связист-немец сидел, подтянув колени. А Шрайбер смотрел на меня снизу вверх без своей обычной полуулыбки. Вот это и было ещё хуже.
Мурзик, чёрт бы его побрал, бесшумно выскользнул откуда-то и остановился у моей ноги. Дёрнул ухом в сторону ямы, будто тоже слушал.
— Спать, — сказал я вниз по-русски. — Всем.
Стёпка молчал. Связист в чужой речи не разобрался, лишь пожал плечами в недоумении.
А Шрайбер чуть опустил голову и очень тихо, почти без акцента, ответил:
— Понял.
Он сказал одно слово. Всего одно.
Но у меня по спине прошёл такой холод, что никакая лихорадка уже была не нужна…
Глава 11
Я сидел в избе, прислонившись к стене и думал… думал о немце. О слове, которое он сказал:
«Понял».
Он всё понял. И пока я тут пытаюсь унять трясучку в коленях, немец в яме наверняка просчитывает свои ходы.
Уснуть так и не вышло. Плюс ко всему, было тесно: рядом, у стены, похрапывали Чук, Архип и Фрол.
Тело, хоть и ломило так, будто по мне проехал поезд, но жара к счастью не было. Значит, и правда отпустило.
Зыков нашёлся у потухшего костра. Старшина сидел на корточках, грел ладони над остывающими углями и смотрел на меня без обычной своей ухмылки.
— Ты готов? — спросил я. — Пора решать по Кулаковым.
— Готов.
— Стёпа в яме, Гена при нём. Ваня у бани, связан, с повязкой, привязан к бревну. Спит, вроде. В избе трое дрыхнут, будить не хочу — значит, разговаривать с ним будем в бане. Стены там в два бревна, так что там ни делай, шум наружу не выйдет.
— Идём.
Мы обошли избу и завели Ваню в баню. Пленник был жалок. Как только он понял, что это мы, он тут же дёрнулся, и задрожал ещё сильнее. Когда сняли повязку — его глаза сами всё выдали: они метались, не задерживаясь ни на секунду, то на мне, то на Зыкове, который смотрел на него, как на дерьмо.
Я стоял над Ваней сверху вниз и молчал. Пусть прочувствует. Пусть слышит, как бьётся его собственное сердце.
— Где немцы? — заговорил я наконец. — Сколько их? Откуда пойдут?
Ваня сглотнул, кадык дёрнулся.
— Не знаю… мы только следы искали… Стёпка всё решал… я ничего, я только за ним ходил…
Зыков сделал полшага вперёд, присел на корточки и процедил:
— Ты думаешь, мы с тобой тут в игрушки играем? Загадки загадываем?
— Я не…
— Значит, слушай сюда, Иван, — Зыков разогнулся. — Ты уже сделал всё, чтобы мы тебя пристрелили, как псину. Так что-либо говоришь, либо в могилу. Ну.
Ваня всхлипнул и попытался вжаться в стену, будто это как-то могло его спасти. И тут я сделал свой ход. Присел напротив и сказал холодным, спокойным голосом:
— Значит так, Ваня. Расскажешь всё — умрёшь быстро. Один удар, и ты ничего не почувствуешь. Начнёшь юлить, тянуть, врать — умирать будешь долго. Очень долго. Я это умею. Понял меня?
Ваня долго смотрел на меня, перевёл взгляд на Зыкова, словно тот должен был сказать, что я шучу. И, когда понял, что не шучу, затрясся ещё сильнее.
И сломался.
Сначала мы вообще не разбирали, что он нёс, пришлось дать подзатыльник. Но потом, наглотавшись своих слюней и соплей, он заговорил членораздельно.
— Немцы… они… дня через два только пойдут…
— Куда?
— Опушку болота прочёсывать… — Ваня судорожно икал, слюна тянулась по подбородку. — Стёпка… Стёпка их проводник. Он обещал сухие гривы показать и гать… он же тут всю жизнь… а я не хотел, братцы, честно! Это всё Стёпка! Он сказал, муки дадут, а то помрём с голоду…
Я слушал, кивал, но не перебивал. Мне нужны были не его эмоции, а сухие факты.
Значит, два дня. Если Ваня не врал и если немцы сами не решат ускориться. В таких делах срок, названный пленным, надо делить пополам. Считать у нас есть не «двое суток», а сутки с хвостом. И проводник, который знает каждую кочку и тропку. Вот же ж…
Когда Ваня замолк, опустошённый и дрожащий, я поднялся.
— Веди его к яме.
Зыков рывком поднял Ваню за локоть и потащил. Тот заскулил, попытался упираться, но старшина был сильнее.
У ямы, где сидел связанный Стёпка, сидел Гена. Увидев нас, Сидоров напрягся, перехватил винтовку поудобнее.
— Поднимай, — велел я, кивнув на яму.