Сидоров принялся за дело. Когда Стёпку выволокли наверх, Ваня запищал. А вот его брат, кажется, всё понял сам. Усмешка, которая держалась на лице Стёпы, пока его тащили наверх, сползла и сменилась яростью.
— Чего уставился, трус⁈ — заорал Стёпка, выплёвывая кровь и землю. Пришлось разок приложить его, чтобы был потише. — Если ты им хоть слово сказал, я тебя, сука, на ремни порежу!
Ваня зарыдал и зажмурился. Но мне нужно было, чтобы он видел. Я кивнул Зыкову, и тот схватил ноющего за волосы, запрокинул ему голову.
Стёпка вдруг перестал биться. Сплюнул кровь с землёй и осклабился — снизу вверх, мне в лицо.
— Режь, — прохрипел он. — Режь, командир. Только поздно уже. Я немцу про топь ещё третьего дня сказал. Про дым ваш, про то, что живёте тут. Гать показать посулился — так он и без меня дойдёт.
Он захлебнулся смешком, перешедшим в кашель.
— Ты меня в яму, а он придёт. И бабу твою найдёт, и щенка её, и всех, кого по деревням рассовали. Немец дотошный, никого уберечь не сможешь. Меня закопаешь, так он другого сыщет. Я тут не один такой умный…
— Это за то, что ты знал тропы и хотел провести по ним врага, — сказал я ровно. — За то, что продал своих соотечественников за мешок муки.
Достал нож, обхватил рукой лоб Стёпы — и всё.
Стёпка дёрнулся, у него булькнуло в глотке, и он обмяк. Я столкнул его в яму. Немцы внизу шарахнулись — тело с мокрым шлепком ударило по земле, кого-то задело плечом. Связист коротко вскрикнул и отполз к стенке. Шрайбер не вскрикнул. Только замер, подняв лицо вверх, будто считал секунды до следующего трупа.
Ваня завыл. Зыков отпустил его, и тот рухнул на землю, забился головой о мох. Потом, как червяк, пополз к краю ямы — но старшина ухватил его за ноги и оттянул.
Я не стал слушать нытьё. Велел Гене достать Шрайбера и притащить в баню, а сам развернулся и пошёл прочь, к стене бани. Прислонился спиной к шершавым брёвнам и закрыл глаза.
Я только что казнил человека. И от осознания того, что внутри у меня пусто, нет никаких эмоций. Меня бросило в дрожь.
Стоял и смотрел на свои дрожащие пальцы и понимал: иначе было нельзя. У меня не было ни тюрьмы, ни судей, ни палачей. Только я и ответственность за тех, кто мне доверил свои жизни.
Стёпа — куда хуже немца. Фрицы пришли сюда по приказу, воюют за свою веру в победу и верят бреду фюрера, а этот — предатель. Хотел получить свои тридцать серебряников. У него был выбор. Отказаться. Сделать вид, что согласен, а самому предупредить своих. Но он выбрал сторону врага. И путь для таких, как он, всегда один.
Кому-то это покажется оправданием убийства. Мне — нет. Это просто факт. Война переписывает правила.
Ваня тоже умрёт. Только не сейчас. Сначала мы вытащим из него всё до последнего слова.
Через пару минут ко мне подошёл Зыков. Он не стал говорить подбадривающих слов, просто встал рядом, прислонился к стене и молчал. Мы простояли так минут десять.
— Гена Ваню держит, — наконец доложил Зыков. — Тело Стёпки в яме. Надо будет его оттуда достать да закопать подальше, в топи.
Я мотнул головой:
— Нет. Там же и оставим. И остальных — там похороним. Закончим с немцами, с Ваней — и закидаем яму землёй. Да приворошим сверху чем-нибудь.
— Фролу это не понравится. Даже если мы уйдём, он-то может остаться. Земля его как-никак. А тут трупы рядом… сам понимаешь.
— Не думаю, что останется, — ответил ему. — Будь моя воля, я бы этих сволочей и закапывать не стал.
— Найдут же.
— Вот именно. В общем, пусть Ваня пока там посидит. Суньте ему тряпку в пасть, чтоб не орал. А там я подумаю, что и как.
Я отлепился от стены и пошёл обходить лагерь. После таких вещей нельзя сразу садиться. Нужно двигаться, иначе дурные мысли могут накрыть и сожрать заживо.
Первым делом проверил посты. Петька сидел у корней сосны. Увидев меня, он вытянулся, хотел по привычке доложить о ветре и отсутствии движения, но осёкся.
Я, повторюсь, плохо читаю чужие эмоции, но тут понял: Петька тревожился.
Я коротко кивнул ему, ничего не сказав, и двинулся дальше. По пути встретил стариков — они, понятное дело, уже были в курсе.
— Держись, командир, — сухо произнёс Архип. — На твою долю много выпало.
Я лишь кивнул и повернулся к Даше. Она стояла у погреба, скрестив руки на груди. Вой Вани, наверное, слышали даже там. Или она просто увидела мои руки.
Я ждал привычного — «сволочь ты, Стас». Но сейчас она промолчала. Только смотрела долго, будто заново меня разглядывала.
— А тот, второй? — спросила она наконец. — Ваня.
— Живой, — ответил я. — Пока.
Она кивнула и ничего не добавила. И это её молчание сказало больше слов: спорить она уже не будет.