Не знаю из-за чего именно, из-за выстрела, или падения, но в общем, она моментально очнулась. Взвизгнула, вскочила, насколько могла, и попыталась отползти от мёртвого врага.
«Получилось».
В ту же секунду заработал Архип. Он переместился, и выбрал свою цель. Ею оказался рыжий связист, который застал гибель своего товарища, и замер, чем воспользовался Сидоров. Гена схватил его за ворот формы, и поднял, повернув немца спиной к Архипу. Затем, отпустил и дёрнулся в сторону, чтобы его не задело.
Старик не стал медлить, выстрелил с пяти метров. Пуля попала куда-то под лопатку. Рыжий захрипел, ноги его стали ватными, и он начал спотыкаться, пытаясь пойти в каком-то непонятном направлении. А спустя ещё пару секунд он просто упал мордой в землю, последний раз дёрнулся и замолк.
В тот момент, когда Ваня понял, что ему всё, жопа, ибо Зыков уже был сверху и давил ему на глотку коленом, дёрнулся в последний раз и затих.
— Проверь, — кивнул я на связиста, обращаясь к Архипу. — Добей, если ещё дышит.
А вот с последним пленником было всё как-то непонятно. Я стоял, смотрел на его жалкие попытки вырваться, и про себя думал:
«Почему я сразу их не убил? Ведь, итог был очевиден. Сеня, — я закрыл глаза на миг, и, наконец, принял решение. — Это чужое время, не твоё. Сейчас самая страшная война. Нельзя жалеть, нельзя принимать решения, какие ты бы принял в своё время. Если ты хочешь выжить, отбрось часть человечности. Никто кроме тебя с этими проблемами не справится.»
— Добей, — сухо велел Зыкову. — Только быстро.
Тот словно и ждал этой команды. Мне показалось, что на его лице появилась мимолётная ухмылка, которая тут же пропала. Зыков не стал церемониться.
Продолжая давить на эту «скулящую собаку», он вытащил из-за пояса нож, и одним коротким движением перерезал предателю горло. Кровь хлынула на мох, Ваня забился в агонии, захлёбываясь собственной кровью, и через полминуты затих.
Всё было кончено. Три трупа за какие-то пятнадцать секунд и ещё один… за тридцать? Сколько вообще времени прошло⁈
Даша сидела на земле, обхватив колени руками. Она не кричала, не плакала. Просто раскачивалась взад-вперёд, глядя перед собой невидящим взглядом. Её руки были по локоть в крови Шрайбера, на виске наливался тёмно-багровый синяк от удара пистолетом.
Я подошёл к телу Шрайбера. Нагнулся, забрал из грязи ТТ. Обычный Токарев, родной, советский, оказавшийся в чужих руках. Сунул пистолет за пояс, затем, обернулся и подошёл ко второму связисту. Осмотрел его руки и мысленно матюгнулся.
Верёвки болтались на запястьях. Узлы были не перерезаны — их распустили руками, а после завязали заново. И завязали так, что держались они только на вид.
Утром, когда пленных доставали из ямы, я приказал Гене с Архипом проверить путы. Они проверили — узлы сидели. Да, пенька за ночь в яме разбухла, я и сам краем глаза это отметил, — но разбухшая верёвка тянется, а не разваливается: из мокрой петли так просто не выскользнешь. А эти выскользнули. Значит, дело было не в сырости. Кто-то распустил им руки. И завязал заново — уже после проверки, когда за пленными никто не следил.
Оставался один человек, который мог подойти к ним без спроса и без конвоя.
Я поднял обрывок пеньки, повертел в пальцах. Концы ровные, без следов ножа. Обернулся к Даше.
— Ты спускалась к ним, — сказал я. Не спрашивал. — Сегодня. Перед самым сбором.
Даша не отвела глаз. Только побледнела ещё сильнее.
— Спускалась, — тихо ответила она. — У рыжего запястья стёрты до мяса, у Вани тоже, да и у того, в очках, верёвка в кровь врезалась. К вечеру бы у всех загноилось. Я всем троим развязала, промыла, мазь наложила. И покормила — со вчерашнего дня им ни крошки не давали, а идти далеко. Я думала… по-человечески так.
— А потом завязала обратно.
— Завязала. — Она сглотнула. — Плохо, видно. Я же не умею, как вы. Затянула узел, он вроде и держался…
Я снова посмотрел на верёвку. Обычный прямой узел — тот самый, что на вид сидит крепко, а от первого же рывка ползёт. Гена с Архипом проверяли путы до неё, честь по чести. А что медсестра потом, из жалости, спустится к пленным, распустит им руки, промоет раны, накормит врагов да перетянет запястья кое-как, — этого не мог предугадать никто.
Вот она, цена милосердия. Её собственная доброта чуть не пустила ей же пулю в висок и едва не угробила всех нас.
Вслух ругать её я не стал. Она и так всё поняла — по своим рукам в чужой крови, по синяку на виске.
Такое запоминают на всю жизнь. В следующий раз свяжет так, что только ножом и распустишь.