Старшина промолчал. Но по его лицу было видно, что ему моя идея не по душе. Впрочем, он и не собирался мне перечить. Мы были слишком далеко от безопасных мест, чтобы тратить время на споры.
— Значит, так, — подытожил я. — Работаем ночью. Сейчас день, немцы всё видят, соваться — самоубийство. Отсидимся до полной темноты, а как небо почернеет — начинаем. Порядок такой: первым работаю я, снимаю дозорного с сосны. Потом уже вы…
— С сосны? — перебил меня Сидоров. — Как⁈
— Как, как… не переживай, есть у меня идея, которая сработает, из-за этого, — я пошлепал себя по плечам немецкой формы. — Потом Зыков идёт снимать наземных часовых. Как только периметр будет очищен, Фрол и Чук идут к повозке. Я иду к палатке. Все работаем тихо. Ни единого выстрела до подрыва. Вопросы?
Вопросов не было. Каждый знал свою задачу. Тем более, каждый из них понимал, что цена одной ошибки — жизни всех остальных членов группы.
Ждать предстояло долго — почти весь день. Торчать всё это время в залитой водой канаве значило околеть до ночи, а мне с моим жаром — и подавно. Поэтому мы чуть отползли назад, на сухую кочковатую гриву у самого края канавы, в зарослях рогоза: и от лагеря укрыты стеной осоки, и обзор сквозь неё кое-какой оставался. Залегли — по очереди сторожа, по очереди забываясь коротким, чутким сном. Отжали, как смогли, мокрое тряпьё. Костра, ясное дело, не разводили.
Время тянулось мучительно медленно, как это всегда бывает перед операцией. Я лежал на сырой гриве, привалившись к кочке, и боролся с желанием закашляться.
В горле першило… да так, что приходилось подавлять это чувство, вжимая лицо в руках на каждом приступе. Нельзя было кашлять, нельзя было шуметь… плюс ко всему, жар то появлялся, то отступал, от чего перед глазами, иногда, появлялись тёмные круги, а в ушах стоял гул, как будто я сидел под водой и слушал кого-то на краю «бассейна».
Немецкий лагерь, тем временем, жил своей жизнью. Из палаток тянулись запахи: гороховый суп, табак, кофе. От чего каждый из нас, невольно сглатывал. Все хотели есть…
Наверное, если всё пройдёт удачно, я бы добыл еды. Ну, как я? Все мы! Перестреляем этих уродов, и поживились бы.
Часовые, к слову, сменились, пока мы выжидали. Пришли свежие, в полевых плащах, с фонарями. Я наблюдал, как они обходили периметр, как светили фонарями в кусты, как переговаривались между собой.
Немецкая рутина… ну, как немецкая? Любой часовой должен так делать. Только вот не было в них никакой настороженности. Слишком уж спокойными и не суетливыми они были. Для них это была обычная ночёвка в прифронтовой полосе, мол, где неприятель далеко, болота непроходимы. Тем более, что завтра утром они пошли бы по нашим следам и закончили то, что начали.
Думая об этом, позволил себе лёгкую улыбку.
«Ага, щас, найдут они нас. Вы, уроды, даже не можете себе представить, что вас ждёт!»
Наш враг не знал, что мы уже здесь. В сотне метров от их костров, по шею в грязи, с оружием и взрывчаткой.
Вскоре, солнце окончательно село. Я поднял руку, подавая сигнал.
«Пора».
Первым двинулся Зыков. Старшина выдохнул, коротко кивнул мне, и начал выползать из канавы. Затем, прижимаясь к земле, пополз к своей точке. Следом, поползли Сидоров и Архип, так же, каждый в своё место. Я выждал ещё минуту, потом повернулся к Фролу и Чуку.
— Выходите через пять минут, — прошептал, пытаясь рассмотреть их лица, чтобы понять, слышат они меня или нет. — Как только увидите, что я снял дозорного с дерева, идёте к повозке.
Фрол кивнул, убрал заряды в сумку, перекинул её через плечо. Чук сглотнул, но промолчал.
Я выбрался из канавы и чуть было не «слёг». Моё тело запротестовало такой выходке: колени захрустели, спина начала ныть ещё больше, а ноги казались деревянными. Но я двигался, заставляя себя переставлять ступни одну за другой, мысленно матерясь.
«Только не сейчас, — думал я. — Держись. Ещё немного».
Я подобрался к кромке кустарника, отделявшего канаву от поляны. Лёг на живот, положил перед собой трофейный карабин — тот, что достался вместе с формой Вебера, — и принялся наблюдать через бинокль, выискивать дозорного на сосне. Я медленно провёл взглядом по лагерю и остановил его на самой добротной палатке — с натянутыми оттяжками, с фонарём у входа, который уже погасили, и с двумя часовыми, стоявшими чуть поодаль. Именно там, по всем признакам, жил кто-то из старших — возможно, сам лейтенант Юргенс. Эта палатка и была целью. Но прежде чем идти туда, нужно было убрать дозорного, засевшего на сосне: он видел почти весь сектор и мог поднять тревогу одним криком.