Сидоров аж присвистнул:
— Это же чистое самоубийство! Остановят, спросят документы, пароль…
— Документы у нас есть, как я уже сказал, — я достал из кармана офицерское удостоверение и отпускной билет Юргенса. — А говорить длинно мне и не надо. Больной, злой офицер цедит через губу пару слов — и всё. Акцент выдал бы меня на третьей фразе, но больному его цедить и не положено. Мы едем с передовой, из-под удара от русских. Ранены, деморализованы, потеряли бойцов. Если держаться уверенно, задирать нос, нас пропустят без лишних вопросов. Немцы привыкли к своим тыловым порядкам.
— А зачем в Гродно? — спросил Фрол, ковыряя носком сапога мох. — Можно было бы на восток рвануть, к своим по лесу. Тут, поди, километров шестьдесят до передовой.
— К своим по лесу мне не дойти — свалюсь на второй версте, — честно ответил я. Слова давались с трудом, горло снова саднило. — И передовой никакой тут нет, что бы кто ни болтал. Фронт уже далеко на восток укатился. У меня два дня, максимум три. Может, меньше. Эта лихорадка сожрёт меня быстрее любой пули. Пешком не успеем. А на машине — один ночной переход, и мы в городе. Там стены, там врач, там лекарства.
— Ты с ума сошёл? — синхронно спросили Зыков и Сидоров.
— Нет, — я перевёл взгляд с ефрейтора на старшину. — Без лекарств я просто сдохну, понимаете? Пенициллина здесь нет и не будет ещё годы. Значит — сульфаниламиды, стрептоцид, хоть что-то из немецких порошков, чтобы сбить эту дрянь в лёгких. А в городе — аптеки, врачи, люди. Может, найдётся, кто спрячет и приведёт доктора. Может, и нет. Но другого шанса я не вижу. Среди немцев нас искать не станут.
Никто больше и слова не проронил. Мои люди пытались осмыслить мой безумный план, мою новую авантюру. Но я знал, что они пойдут за мной, и что мы справимся с любой проблемой.
Я посмотрел на Чука и Фрола. Подумал и всё-таки, заговорил:
— Вам двоим путь в Гродно заказан. Фрол знает эти леса так же хорошо, как и ты.
Чук аж встрепенулся:
— Я с вами! Я не…
— Нет, — оборвал я. — Ты пойдёшь в деревню к нашим, вместе с Фролом. Вы должны сообщить им, что немецкая операция сорвана. Юргенс мёртв, боеприпасы взорваны, штурма не будет. Они в безопасности. А дальше… дальше решайте сами. Можете перебраться дальше, в новое место, можете вернуться в наш лагерь и сидеть там… короче, мужики, война только-только началась, и продлится она ещё долго. Вам нужно отдохнуть, попытаться уйти от всего этого.
Фрол кивнул, приняв решение без лишних слов и вопросов. Так же он понимал, что нужно предупредить наших, что им бояться пока что нечего.
— Мы предупредим, — сказал старик, поправляя ремень винтовки. — А там… там видно будет. Может, и мы к вам подадимся.
Я кивнул старику, довольный его ответом и протянул руку. Фрол протянул в ответ и пожал её. А вот Чук, явно сомневался, но всё-таки, ничего не сказал.
— Давай, — я потрепал его по макушке. — Мы справимся, да и у вас всё получится. Ты парень крепкий, умный, придумаешь, чем себя занять.
Они собрались в считаные минуты. Фрол взял винтовку и подсумок, Чук — свой тощий вещмешок. Мы снабдили их патронами, едой, и вскоре они выступили в обратном направлении.
Я проводил их взглядом. Тяжесть на душе немного отлегла. Двое спасены. Осталось спасти остальных и… себя.
— По местам, — скомандовал я, поднимаясь с подножки.
Зыков сел на заднее сиденье, заняв позицию за моим креслом, выставив ствол винтовки в сторону обочины. Архип сел рядом с ним, готовый в любой момент открыть огонь через борт. А вот Сидоров занял место водителя, я, сел на пассажирское.
Мундир Юргенса сидел на мне неважно, я был покрупнее лейтенанта. Ткань натянулась на плечах, воротник давил на горло. Я расстегнул верхнюю пуговицу, повернулся к сидящим сзади. Им форма нашлась поудобнее, но в чужой шкуре они чувствовали себя скверно. Я же принял эту новую маску на удивление спокойно.
Сидоров повернул ключ. Двигатель загудел, передавая вибрацию на руль, затем Гена включил передачу, плавно отпустил сцепление. «Кюбельваген» дёрнулся и покатил по лесной тропе.
— Держитесь, — бросил Сидоров. — Дорога будет не из лёгких.
Мы выехали на просёлочную дорогу. Колёса застучали по укатанному грунту, подпрыгивая на ухабах. Лес обступал нас со всех сторон, смыкаясь ветвями над дорогой. Фары вырезали из темноты полосу желтоватого света, в которой мелькали капли влаги и взлетевшие из-под колёс комья земли.
Меня… меня просто кошмарила эта болезнь. Жар стал ещё сильнее, руки… да не только руки, всё тело дрожало… каждая кочка, каждый поворот «хреначали» меня так, словно у меня костей не было. Мы дважды останавливались, чтобы меня «вывернуло» на дороге. После последней остановки стало немного легче, и я даже поел мяса из немецких консервов. Мужики, к слову, ели с удовольствием и не думали, что там за этикетка на банке. Формой-то они были недовольны, а вот еде радовались. Что-что, а голод не тётка.