Мы ехали на запад. Навстречу рассвету. Вскоре лес поредел, и дорога пошла в гору. Потом показались первые поля, огороженные покосившимися жердями. Дальше — крыши хуторов, тёмные силуэты сараев, а за спиной было светлеющее небо.
Через четверть часа мы выехали на блокпост: деревянный шлагбаум, перегородивший дорогу, и мешки с песком по обочине. На охране был одинокий солдат в плаще, сидевший на бревне у костёрка.
Гена тут же сбросил скорость. Я вытер лицо рукавом, расправил плечи, принял позу надменного фронтового офицера. Главное — не разговориться: акцент выдал бы меня на третьей фразе. Но мне это сейчас и на руку — горло драло так, что я и по-русски хрипел. Я должен был думать, как он, двигаться, как он, смотреть на этих солдат так, будто они — грязь под сапогами.
Солдат поднялся с бревна, поднял руку, останавливая машину. Гена затормозил.
— Стойте! — голос солдата был строгим. Он подошёл ближе, всматриваясь в моё лицо.
Я посмотрел на него в ответ.
— Лейтенант Юргенс, — произнёс я ровно. Протянул ему документы.
Солдат взял документы, открыл их, посмотрел на фотографию, потом на меня. Он явно сомневался, что перед ним, тот самый человек. Хотя, как он мог определить это? Я был чуть крупнее, лицо грязное, я весь в поту…
Короче, секунды этих «переглядов», тянулись бесконечно. Я уже было приготовился к стрельбе, хоть и понимал, что ничего хорошего она не принесёт, как тот сначала, прикоснулся правой рукой к головному убору. Я тут же сделал то же самое.
— Что с вами? — спросил солдат, вглядываясь в моё лицо. — Вы больны, господин лейтенант?
— Да, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более раздражённо. — Были много стычек с врагами. Мы потеряли людей, потеряли повозку с боеприпасами. Едем в Гродно, в комендатуру.
Я сделал паузу, а затем добавил с надменной интонацией, какую нахватал у их же офицеров:
— Пропустите нас, и не смейте задерживать!
Солдат окончательно сдался. Явно не хотел проблем с начальством, тем более с офицером. А я уж всё, что только мог, добавил в свою интонацию, чтобы показать раздражение.
— Проезжайте!
Гена нажал на газ. Машина рванула вперёд, оставляя позади блокпост и удивлённого солдата.
Зыков шумно перевёл дух за моей спиной.
— Прошли, — сказал он. — Я уж думал, всё.
Дорога стала шире, ухоженнее. Появились указатели с готическим шрифтом. Мы приближались к Гродно. Небо светлело, из тумана выступали контуры зданий, заводских труб, колоколен. Город просыпался. Немецкие грузовики проезжали мимо, солдаты шли по обочинам. Мы были в самом логове врага. Но именно здесь, среди них, мы были в безопасности. Никто не искал нас здесь.
Я смотрел на окружение, как во сне. Глаза фиксировали дорогу, но сознание плавало…
Глава 16
«Кюбельваген» ехал по разбитой брусчатке. Казалось бы, всё прошло хорошо, но на душе всё равно скребли кошки. Ибо Гродно предстал перед нами не городом, а тем, что от него осталось.
Всё вокруг было в хаосе. Где-то, конечно, были целые здания, но по большей части всё лежало в обломках и мусоре. Кое-где, под присмотром автоматчиков, пленные красноармейцы разбирали завалы — оттаскивали битый кирпич, грузили на подводы обгоревшие балки. Работали молча, не поднимая глаз.
В воздухе висел запах гари, по обочинам валялись обломки повозок, перевёрнутые велосипеды, разбитые ящики. Кое-где на стенах домов виднелись следы от пуль, а на углах, там, где ещё недавно висели афиши, теперь были приказы комендатуры. Мы даже остановились около одного из «приказов», чтобы я лично убедился в том, что город окончательно оккупирован немцами.
— Город весь под немцами, а где немцы — там и лекарства. Не в поле же им раненых латать — наверняка развернули тут свой госпиталь. — Нужно его найти, — подытожил я Гене.
— Уверен?
Я лишь коротко кивнул, и мы двинулись дальше.
Два дня. От силы три. Столько отмерила мне эта дрянь в лёгких, если я не найду порошки. И добрую половину этого срока я уже спалил — на дорогу, на болота. Каждый час в этом городе — час, который у меня отнимают. Я поймал себя на том, что считаю их, как патроны в пустеющем магазине.