Я поймал взгляд Зыкова в зеркале заднего вида. Он едва заметно качнул головой, будто спрашивая:
«Как ты?»
Но я на это ничего не ответил. Подавил в себе кашель, и просипел, обращаясь к Гене:
— В больницу мне надо… что-то совсем накрывает.
Тот кивнул:
— Я вижу, командир. Там, дальше, — тихо продолжил он, — будет больница. Я тут по весне стоял, с ротой, раненого возил на перевязку — дорогу помню. Только вот… вдруг там немцы?
— Не переживай, разберёмся. Главное — лекарства.
Как только дорога пошла чуть вверх, мы поднялись в горку, как перед нами открылась небольшая площадь. На ней стояли два «Хорьха», рядом кучковались солдаты. Гена тихо матюгнулся, на что мне пришлось шикнуть, мол, тишина.
Наше появление, впрочем, никого не волновало. Солдаты спокойно себе бездельничали. Кто-то курил, кто-то переговаривался, а кто-то просто стоял и пялился перед собой. И, в целом, всё складывалось так, как нужно, пока из дверей больницы не вышел немецкий офицер.
«Твою же-ж…»
Офицера сопровождали трое солдат, державшихся чуть позади и сбоку. Офицер что-то резко бросил одному из курящих, и тот тут же затушил сигарету каблуком. Затем, то ли лейтенант, то ли… хрен его разберешь с такой дистанции, повернул голову в нашу сторону.
Тут у меня сердце в пятки провалилось. Я только было хотел приказать Гене разворачиваться, как осёкся. В целом, а нахрена?
Но Гена не выдержал. Костяшки на руле у него побелели, кадык дёрнулся — и он сам сделал «ход». Медленно опустил педаль газа, положил ладонь на рычаг передачи. В этом вот жесте, я плюс-минус понял, что он собирался сделать. Он хотел плавно остановиться, и развернуться… тем самым — подставив нас под удар и внимание.
Я видел, что кроме офицера, на нас пялились и кто-то из солдат. Но они были спокойны, как мне казалось. Никто не кричал, не вскидывал оружие, ничего… для них мы были обычными людьми, своими. И если бы я дал возможность Гене выполнить свой манёвр, нам бы…
— Прекрати, — прошептал я Гене. — Едем дальше! Не нужно разворачиваться! Мы этим только больше внимания привлечем!
Гена стиснул зубы, но послушался. Машина снова медленно покатилась вперёд, к площади. Я сидел неподвижно, пытаясь бороться с кашлем, левая рука лежала на колене, правая — у живота, рядом с кобурой «Вальтера» на левом боку. Не хватало только схватиться за пистолет на нервах… это выдаст с головой. Немецкий офицер не нервничает. Немецкий офицер едет по своим делам.
Мы приближались к «Хорьхам»… до переднего оставалось метров десять… затем, пять…
Вскоре пара солдат у машин обернулась на нас, и заметив офицера, на пару мгновений замерли по стойке «смирно». Я ответил тем же небрежным кивком. Офицер, занятый разговором с подчинённым, даже не обернулся.
«Кюбельваген» миновал площадь, проехал мимо больничного крыльца и выскочил на прямую улицу за ней. Я медленно разжал пальцы, которые сами собой вцепились в край сиденья.
— Чуть не спалились, — буркнул Зыков.
— Ищем въезд во двор, — скомандовал я. — Где-то здесь должен быть чёрный ход, подсобки. Гена, крути влево, вдоль забора.
Можно было бы, конечно, подкатить прямо к крыльцу. Лейтенант, больной, с передовой — кто офицеру откажет? Вот только у входа — писарь, журнал, вопросы: какая часть, откуда следуете, где раненые. И моя третья фраза, на которой акцент вылезет наружу. Живого «Юргенса» впишут в бумаги, а мёртвого, поди, уже ищут по сводкам. Нет. Внутрь мы гостями не пойдём. Возьмём то, за чем пришли, и тихо уйдём.
Мы обогнули больничный комплекс. Увидели высокий забор, а за ним стояли кирпичные корпуса и какие-то старые постройки. Где-то там, внутри, должны быть лекарства…
А если там ещё будут врачи… хотя, откуда им там взяться? Немцы явно вывели всех «полезных» людей, для себя.
Гена свернул в узкий проулок. Здесь было тише, безлюднее. Дома стояли вплотную к больничному забору, образуя узкий коридор. Стены были исписаны немецкими лозунгами и маркировкой: «Lazarett», «Verwundetensammelstelle» — госпиталь, сборный пункт раненых и это было мне на руку!
— Вот, — Гена ткнул пальцем вперёд. — Заезд…
Я проследил за его жестом. Перед нами были кованые ворота, с ржавой цепью и амбарным замком. За ними заросший двор, куча досок, бочки и дверь в одноэтажную пристройку с надписью на русском: «Склад».
— Замок, — тихо сказал я. — Только без шума.
Зыков спрыгнул, выдернул из-под сиденья монтировку из шофёрского ящика. Поддел дужку, навалился всем телом — старый амбарный замок хрустнул почти беззвучно. Гена вкатил «Кюбельваген» во двор на холостых, Архип притворил за нами створки и накинул цепь обратно — так, чтобы издали всё выглядело нетронутым.