Мы двинулись вперёд, и вскоре коридор разветвлялся — налево и направо. Я посветил фонарём. На стене слева, у самого свода, — стрелка, наспех мазнутая белой краской, и рядом короткое немецкое слово. «Kohle». Уголь. Больше — ничего.
Как будто бы хоть какой-то ориентир. Или, наоборот, ловушка?
— Куда двигаем? — спросил Гена.
— Направо, — решил я.
Первый же поворот направо уткнулся в завал: свод обрушился, кирпич и балки перегородили ход по грудь. Тупик. Мы потеряли минут пять, пока сунулись обратно и нашли обход — низкую дверь, за которой начиналась лестница вверх. Пять минут, которых у меня не было.
Прошли пару коридоров, поднялись, толкнули ещё одну дверку… вышли в какой-то корпус, и тут до меня донеслись голоса. Немецкая речь.
«Сука».
Я вдавил кнопку фонаря — темнота упала разом, глухая, как мешок на голове. Прижался к холодному кирпичу. Гена замер за спиной — я слышал, как он дышит мне в затылок, часто и неровно. Где-то капало с потолка, и каждая капля била по бетону, как выстрел. Шаги. Двое. Сапоги прошли за стеной, в метре от нас, не больше. Голоса плыли рядом, чужие, спокойные — и медленно, невыносимо медленно поползли дальше, пока не стихли совсем.
Выдохнул я только тогда. Понял, что всё это время не дышал.
Мы выждали минуту и двинулись дальше. Прошли пару коридоров и, даже навскидку, я не мог сказать, в каком мы корпусе. Но, наконец, ещё один коридор вывел нас к приоткрытой двери. За ней было просторное помещение с полками от пола до потолка. Прислушавшись и решив, что внутри никого нет, я направил луч фонаря внутрь и не поверил своим глазам. Банки, коробки, бутылки. Этикетки на немецком, латинском, русском. Всё было аккуратно расставлено, рассортировано. Немцы любили порядок.
— Жди здесь, — шепнул я Гене. — Стоишь на стрёме. Если кто-то идёт — стучи в стену дважды.
Он кивнул и встал у двери, выглянув в коридор.
Я вошёл в аптеку… Глаза слезились от жара, и мне приходилось близко подносить флаконы к лицу, чтобы прочитать надписи.
«Sulfonamid» — сульфаниламид. Я задержал на нём взгляд дольше, чем на остальном. Пенициллина здесь нет и не будет ещё годы — ни у них, ни у нас, это я знал точно. А вот эта серо-белая дрянь в картонной коробке — то самое, что стоит между мной и ямой.
«Беру. Всё, что есть. Целую коробку — и вторую, если найду».
«Morphin» — Морфин.
«Беру».
«Chloramin» — Хлорамин.
«Не то, но пригодится».
«Verbandstoff» — перевязочные материалы.
«Беру».
«Ethanol» — Этанол, спирт, аж… целых три бутыли!
Я сгрёб добычу в мешок — и только теперь, с полной коробкой сульфаниламида в руках, до меня дошло. Вот оно. Спасение. И не только моё.
Для раненых, которых мы ещё соберём по лесам. Даша, будет счастлива, когда я привезу ей это богатство.
Руки у меня тряслись. И уже не только от жара — от того, что получилось.
Отбросив все ненужные сейчас мысли, вышел из помещения, и меня опять повело.
— Нашёл? — Сидоров подхватил меня. — Командир⁈
— Да, — кивнул я, приходя в чувства. — Пошли обратно.
Мы двинулись обратно по тому же пути. Я старался ступать как можно тише, прижимаясь к стенам, потому что меня опять вело. Когда мы добрались до проёма, ведущего в пристройку, Зыков негромко рявкнул, направляя на нас MP-40. Подумал, видимо, что враги. Но увидев нас, он выдохнул, опустил оружие и отступил в сторону.
— Живой? — спросил он.
— Живой, — я аккуратно положил мешок на пол. — Нашёл всё, что нужно! Лекарства, бинты, спирт…
Архип в этот момент обернулся к нам.
— Там, на площади, — тихо сказал он. — Начинается что-то… немец орал, руками махал!
Я подошёл к окну, чуть отодвинул доску. Площадь перед больницей была всё той же: «Хорьхи», солдаты, офицер. Но что-то изменилось. Солдаты больше не бездельничали — они выстроились в ряд, а офицер расхаживал перед строем, отрывисто что-то бросая.
— По нашу душу? — выдохнул за спиной Архип. — Учуяли?
Я вслушался. Сквозь стекло долетали обрывки команд: «…оцепить квартал… согнать всех… заложники…» Нет. Не по нашу. Пока не по нашу.
Легче не стало — стало холоднее. Где-то в двух улицах отсюда немцы сгоняли людей: не искали нас, а брали своё, буднично, как берут дрова к зиме. И это значило одно — тихо выскользнуть из города уже не выйдет. Петля затягивалась сама собой, а я стоял в чужом кителе, с мешком лекарств у ног, за одной стеной с врагом — и не знал, доживу ли до того, чтобы эти лекарства проглотить.
Глава 17
Слова Архипа всё ещё никак не могли выйти из моей головы, ибо я ничего не видел. Точнее, не мог понять, что происходит. Я стоял у окна, вцепившись пальцами в грубый подоконник, и смотрел на площадь через узкую щель между досками. Казалось бы, всё на улице было нормальным, но… именно «казалось».