— Остановись, — перебил меня Тарасов. — Лекарства. Меня именно это волнует! Мы прошерстили всю больницу, но не нашли аптечного пункта. Но ты, с первой попытки, сразу попал куда нужно. Как⁈
— Удача, — сухо заявил я.
Тарасов молчал, сверля меня взглядом. Он был умным человеком, несмотря на подозрения. Он видел, что я не вру. Но доверие — роскошь, которую он не мог себе позволить.
— Я предлагаю свою помощь, — продолжил я, видя его нерешительность. — У вас есть раненые. У меня есть лекарства. Я могу помочь им, и мы можем сражаться против немцев вместе.
Тарасов опустил взгляд на пистолет, потом снова посмотрел на меня.
— Лекарства, — повторил он. — Показывай.
Когда я достал все из вещмешка, Тарасов посмотрел на содержимое с подозрением.
— И что это?
— Медикаменты, — сказал я. — Вот это, — я достал коробку сульфаниламида, открыл её, достал один пакетик с серо-белым порошком. — Немецкий порошок. От заражения крови, от гнилой раны. Присыпал рану — и нагноение отступает, жар спадает. У них им раненых спасают.
— И чем он поможет?
— Тебе, — я кивнул на капитана. — Снимет всю эту дрянь, с раны, — указал на плечо. — А мне он поможет справиться с моей болячкой. Именно из-за неё мы и рискнули проникнуть в больницу.
— Тогда, — улыбнулся Тарасов. — Лечись, а я посмотрю, что с тобой будет.
Пф. Да легко!
Я разорвал бумагу и высыпал порошок на язык. Он был горьковатым… затем запил его водой из фляги. Первый шаг сделан — но чуда ждать глупо. Порошок не пуля, его так просто не выдернешь: подействует, если подействует, не раньше чем к утру. Осталось одно — продержаться.
Затем я повернулся к Тарасову.
— Как видишь, я не умер, — улыбнулся я. — Тебя лечим? Твою рану, то есть?
— Попробуем.
— Хорошо, снимай рубаху, — приказал я. — Или пусть твои люди помогут.
Тарасов удивлённо посмотрел на меня, но кивнул одному из бойцов, тот помог ему стянуть гимнастёрку. Когда я увидел рану, ну… и сам всё понял. Да, несомненно, рана выглядела скверно, но, пуля прошла навылет. Проблема была именно в воспалённом выходном отверстии. Края раны были красными и с гноем.
— Принесите мне кипяток и чистую ткань, — потребовал я. — Спирт у меня есть.
Боец, помогавший стянуть гимнастёрку не стал подчиняться мне, но после кивка Тарасова, тут же рванул за нужным. Через несколько минут мне принесли закопчённую алюминиевую кружку с кипятком и полосу белой ткани.
— Крепись, — только и сказал я капитану.
После, промыл рану спиртом, отчего капитан Тарасов побледнел и вцепился в ящик, на котором он сидел. Затем обсушил края и засыпал рану сульфаниламидом. Порошок покрыл воспалённую ткань белой плёнкой. Я забинтовал плечо чистой тканью.
— Доза на сегодня, — сказал я, убирая коробку. — Завтра повторим. Если переживёшь ночь, будешь жить.
Свой порошок я принял ещё раньше — но легче не становилось, да и не станет к утру, я знал это лучше всех. Между мной и ямой во дворе теперь стояли одна коробка немецких пакетиков да одна долгая ночь.
Но додумать эту мысль я не успел. За той самой заваленной стеной, в глубине, глухо, но ясно заскрежетало железо. Удар. Ещё удар. Кирка или лом били по камню — мерно, деловито, без всякой опаски. Кто-то там разбирал завал.
Я перевёл взгляд на Архипа. Тот уже вжался в стену у осыпи и вслушивался, а лицо у него было такое, будто он всё понял раньше меня.
Из-за стены долетели голоса. Немецкие. Ленивые, будничные — так переговариваются не охотники на след, а работяги, которым велели таскать груз.
— … сюда носи, тут сухо… ящики в угол, снаряды к стене…
Склад. Они разбирали завал не ради нас. Им просто понадобился сухой подвал под боеприпасы — и они долбили ту самую стену, которую Тарасов считал замурованной.
Капитан услышал это тоже. Медленно, здоровой рукой, он лёг ладонью на пистолет — и побледнел. Не от страха. От того, что понял: место, в которое он загнал людей, только что перестало быть тупиком и стало пороховым погребом. Бойцы вжались в стены, кто-то зажал раненому рот.
С той стороны посыпалась труха. Сквозь щель в осыпи пробился тонкий, пыльный луч чужого фонаря и лёг на бетон в паре шагов от нас.
— Вот чёрт!..
Завтра выходной!
Глава 19
Пыльный луч чужого фонаря ещё пару секунд лежал на бетоне в шаге от нас — а потом ушёл в сторону: тот, за стеной, просто мазнул им по проёму и вернулся к своей работе. Щель была узкая, с ладонь, у самого свода. Снизу, из темноты подвала, нас через неё было не разглядеть. Я махнул рукой — и Зыков с бойцами беззвучно оттянули лежачих ещё глубже, в дальний угол, подальше от осыпи.