Тарасов скривился, но перебивать не стал.
Тишина, наступившая после сказанного, стала какой-то давящей. Иначе я бы её не назвал, потому что я слышал, как скрипят зубы Тарасова, и заранее знал его реакцию.
— Оставить? — у него задёргалась верхняя губа. — Я не брошу своих! Никого! Мы либо уходим вместе, либо не уходим вообще!
— Тогда вы не уйдёте вообще, — отрезал Зыков. — Тарасов, ты сам видишь, что тут творится. У тебя половина людей не может стоять на ногах. Ты будешь тащить их на себе? И кто будет тащить тебя, когда ты свалишься? Командир, — он повернулся ко мне, — скажи ему. Ты же понимаешь. Или мы можем сделать иначе — уйти своей группой.
Я понимал. И Зыков это знал.
«Уйти своей группой». Четыре человека, машина сдохла, но налегке, коллектором, без чужих лежачих на руках — мы бы выскользнули за ночь. А я бы, глядишь, ещё и дотянул до своих порошков, пока лихорадка меня не доела: два дня, максимум три — вот и весь мой запас. Взвалить на себя ещё и роту Тарасова означало растянуть отход, замедлить всё, а значит — пустить в расход собственное окно. Собственную жизнь.
Взвесил. И понял, что не смогу. Уйти, оставив за спиной подвал с умирающими, которых ещё можно было вытащить, — это уже не про выживание. Это про то, кем я после этого стану.
— Так, давайте подумаем, — сказал я, видя, что вот-вот, и Тарасов «перекипит». — Мы не можем тащить на себе всех. Но и бросать их тоже не будем. Предлагаю вытаскивать по очереди, согласно тяжести ранения. По-другому никак.
Тарасов посмотрел на меня, потом на Зыкова.
— У меня есть предложение, — я загнул первый палец. — Сначала уходят ходячие. Те, кто может передвигаться сам или с поддержкой. Они идут первыми, проверяют путь, обеспечивают прикрытие. Вторыми — раненые, которых могут нести двое. На импровизированных носилках, на плащ-палатках, на руках… да как угодно! Третьими — неподвижные. Их выносим только при наличии свободных носилок. И четвёртое… — я сделал паузу. — Тех, кого перенести нечем, оставляем. Тут, — Тарасов оскалился. — Выбора другого нет и не будет. Оставим с добровольцами, с теми, кто сам не захочет их бросить. Дадим им оружие, гранаты. Увы и ах, другого выбора у нас нет.
Последние слова дались мне с трудом. Но это была правда. Война не оставляет места для сантиментов, когда на кону стоят жизни.
Тарасов молчал. Он смотрел на своих раненых. Зыков отвёл взгляд. Санитар Тарасова опустил голову, пряча лицо в ладонях.
«Давай, решай, — подумал я про себя. — Выбора ведь реально нет, и ты это понимаешь. Да, конечно, это жестоко, но это война!»
— Ладно, — наконец выдавил Тарасов. — Ладно. Делаем, как сказал Ковальчик. Костя, сколько у нас ходячих?
— Шесть человек, — ответил тот, не поднимая головы. — Ещё четыре смогут пойти, если их поддержат с двух сторон. Остальные… — он замолчал.
— Так, а сколько носилок? — спросил я.
— Восемь. Но две — самоделки, из досок и тряпок.
Угу… такие скорее всего развалятся.
— Значит, шесть надёжных, — подсчитал я. — А тяжёлых, лежачих, сколько?
— Двенадцать.
Мда… Шесть носилок на двенадцать тяжёлых — половину не унести. И это ещё если ход вообще есть. А нет — останутся все.
В этот момент санитар Костя поднял голову.
— Ещё… товарищ командир. Есть ещё проблема — Воронов.
— А что с ним? — нахмурился Тарасов.
— У него рана на ноге загноилась, начался сепсис. Ему нужен тот самый сульфаниламид, — он искоса посмотрел на меня, понимая, у кого он есть. — Иначе Володька лишится ноги. А ничего не делать — помрёт.
Я посмотрел на санитара. Потом на свой вещмешок, где лежала коробка с немецким порошком. Семь пакетиков. Всего семь.
И вся эта горстка уже была расписана в голове до последней бумажки. Тарасову — ещё одну-две дозы, чтобы рана начала заживать. Две, в идеале, отложить про запас — вдруг кому из «ходячих» станет хуже в коллекторе. Остальное — мне. Три дня, чтобы хоть немного отбить лихорадку. А мне и трёх было мало.
Отдать пакет чужому раненому — значит выдернуть его из своей доли. Останется два. Две дозы на всю дорогу, на меня, на любого, кто сорвётся. Если порошок подействует хуже, чем я рассчитываю, двух не хватит. И подыхать раньше срока мне, если честно, не хотелось.
Твою мать.
Я посмотрел на Тарасова, а тот на меня, скрестив руки на груди. Мужик ждал моего решения. Он понимал, что этот порошок мой, добытый моей кровью и моим риском. И решение тоже моё.
— Покажи мне Воронова, — сказал я санитару.