Костя подвёл меня к углу, где на куче грязных шинелей лежал молодой парень. Лицо белое, губы потрескавшиеся, глаза прикрыты. Нога, перевязанная почерневшими бинтами, распухла. Запах шёл ужасный. Не буду я описывать, как пахнет гниющая плоть.
Я присел рядом — колени подломились, и меня повело; пришлось упереться рукой в стену. Приложил ладонь ко лбу парня. Кожа сухая и горячая.
«И у него лихорадка. Как у меня. Только его она доедает быстрее».
— Воронов, — позвал я. — Воронов, слышишь?
Веки дрогнули, он с трудом приоткрыл глаза. Взгляд плыл, не цеплялся за моё лицо.
— Воронов. Ты меня слышишь?
Через пару секунд взгляд собрался, зрачки застыли. Он коротко кивнул.
— Слышу, — прохрипел он. — Я здесь… работал. До войны. Истопником при больнице… ходы под ней знаю…
Мы с Тарасовым переглянулись. А ведь я и сам, когда лез за лекарствами, видел эти подземные коридоры: корпуса под землёй связаны понизу, как я и говорил ещё во дворе. Старик не выдумывал.
— За тем завалом немцы, — прошептал Воронов, и меня это насторожило: значит, соображает, обстановку ловит. — Туда нельзя. А вон там… у дальней стены… под хламом лаз. Старый дренажный коллектор, царской ещё кладки. Он под корпусами идёт… и выводит наружу. За ограду, к спуску у реки. Немцы про него не знают.
Архип, всё это время слушавший молча, кивнул своим мыслям.
— А ведь тянет, командир, — тихо сказал он. — Я ещё давеча приметил: у дальней стенки, понизу, воздухом сквозит. Пустота там. Старик, похоже, не врёт.
Я снова наклонился к Воронову. Пока он в сознании — надо вытащить из него всё, до последнего поворота. Потому что если отключится по дороге, а он отключится, коллектор нас сожрёт вслепую.
— Слушай сюда. Мне надо знать путь целиком. Где труба сужается, где обвал, где развилки. Говори сейчас, пока можешь.
Он собрался, задышал чаще.
— Сразу вниз… по скобам. Метров через тридцать труба забирает влево… там сужение, боком лезть, лежачих на руках протаскивать. Дальше — колодец, старый, сухой… из него два хода. Правый завален, левый — на реку. Левый держись… левый…
Он выдохся, глаза снова поплыли. Но главное я запомнил. И Зыков рядом кивнул — тоже уложил в голову. Теперь, даже если Воронов сгорит по дороге, маршрут был не только у него.
— Он говорит правду, — поддакнул Костя. — Я его знаю! Он не станет выдумывать.
Ну вот и весь ответ. Живым и в сознании этот парень стоил больше любого пакетика. Не проводник на носилках — так хоть язык, пока язык ворочается.
Так я себе и сказал, чтобы не грызло. Достал из коробки один пакетик, разорвал бумагу.
— Держи, — я протянул порошок санитару. — Половину раствори в воде, дай выпить. Вторую — в рану, но сперва промой спиртом. Мне он нужен в сознании и в силах, хотя бы до колодца. Живым он мне дороже, чем мёртвым.
Санитар принял порошок так, будто это была частица святого причастия.
— Спасибо, — только и сказал он.
Я отвернулся. Смотреть, как чужой человек пьёт лекарство, которое могло бы вытянуть меня, было тяжело. Между мной и ямой во дворе стало на один шаг короче. Но я сделал выбор и теперь буду с ним жить. Сколько получится.
Я повернулся к Тарасову и Зыкову. Оба смотрели на меня молча. Зыков — как на чудака, что раздаёт своё спасение направо и налево. Тарасов — с чем-то вроде уважения, за которым пряталось «сам потом пожалеешь». Мне было плевать. Нужно было думать о плане.
— Итак, — начал я. — Воронов говорит про лаз у дальней стены. Дренажный коллектор, выводит к реке. Немцы про него не знают, они долбятся совсем в другом месте. Вот туда мы и уходим.
— Как? — спросил Тарасов.
— Ждём, пока немцы уйдут на ночь. Пока они рядом, нам лаз не вскрыть — кирка о камень, услышат в первую же паузу.
— А если пробьются к нам раньше?
— Уберутся до утра, до интенданта — тихо разбираем хлам над лазом и уходим низом. Пробьются раньше — встречаем их у пролома и прорываемся с боем. Но это худший расклад.
Зыков скептически хмыкнул, но промолчал. Тарасов кивнул.
— Делаем так, — решил он. — Я распределяю людей. Ходячие — первыми. За ними — носилки. Неподвижных… — он запнулся. — Неподвижных делим на две группы. Первая — те, у кого есть шанс. Их берём. И Воронова — на носилки, вперёд, чтобы дорогу показывал. Вторая…
Он не договорил. Не смог.
— Я сам скажу, — предложил я. — Сейчас отходим вглубь и прячемся. Все. Ждём, когда немцы закончат. Уберутся — вскрываем лаз и уходим коллектором. Полезут раньше — держим пролом.
— Стас, — Тарасов посмотрел на меня. — Прятаться — это на час, не больше. А дальше? Люди у меня не железные.