Времени на разговоры не было.
— Разберусь, — сухо сказал я. — Пока помогайте перепрятать оружие и перетаскивайте лежачих вглубь. И следите за бредящими — если кто застонёт, когда немцы притихнут, зажимайте рот. Один вскрик — и всем крышка.
На этом всё и началось. Убедившись, что мужики пошли разбирать вещи и утаскивать их вглубь, я двинулся выполнять свою работу. Обошёл подвал, заглядывая в каждый угол, в каждое лицо. Остановился у группы бойцов у дальней стены. Шестеро — те, кого не сдвинуть, не добив дорогой. Двое без сознания, ещё двое в жару, не приходят в себя. Один — с ампутированной рукой, культя обмотана окровавленными тряпками. Последний — пожилой мужик с перебитым позвоночником: ног он не чувствовал и лежал, глядя в потолок остекленевшими глазами.
Меня опять качнуло, в ушах загудело. Я переждал приступ, вцепившись в холодный кирпич, и заговорил, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Вы, — сказал я. — Мы вас перенесём чуть глубже. Но после… вы останетесь. Сами понимаете почему.
Мне почему-то не хотелось объяснять всех причин. Но, судя по их лицам, они и сами всё понимали.
— С вами останутся двое добровольцев, оставим оружие и гранаты. Полезут немцы — встретите.
Никто не ответил. Пожилой мужик моргнул, и по его щеке скатилась слеза. Боец с ампутированной рукой закрыл глаза. Один из бессознательных застонал, и его сосед, боец с перевязанной головой, шёпотом произнёс:
— Мы поняли, командир. Идите.
Больше мне и сказать было нечего. Я коротко кивнул и вернулся к Тарасову и Зыкову.
— Они всё поняли, — сообщил я. — Но нужно оставить с ними людей. Двоих добровольцев, как договаривались.
— Я останусь, — неожиданно подал голос один из бойцов Тарасова — тот самый, одноглазый, который хотел меня пристрелить. — У меня… да вы сами понимаете, командир, — это он сказал Тарасову. — Ничего я больше не хочу. Хочу закончить… повоюю тут, когда вы уйдёте. Немчуры с собой прихвачу, сколько выйдет!
— Хорошо, — сказал Тарасов, оглядывая своих людей. — Но нужен ещё один.
— Я, — поднялся молодой боец, весь в бинтах. — Тут мои земляки, — он кивнул на старика и мужика с ампутированной рукой. — Я с ними.
На этом всё и решилось. Я вернулся к Архипу и Сидорову. Архип стоял у стены, наблюдая за происходящим с безэмоциональным лицом. Сидоров сидел на корточках, обхватив голову руками.
— Гена, — позвал я его. — Ты как?
— Да нормально, — он поднял голову. Голос был чужой, вымотанный. — Что делаем, Стас?
— Ждём, когда немцы притихнут. Если пробьются раньше — выжидаем, чем закончится. Может, всё обойдётся: пробьют стену, глянут, никого не найдут и свалят. А может, придётся их положить. Пока — просто ждём.
— А если не пробьют и просто уйдут?
— Вскроем лаз сами, — пожав плечами, ответил я. — В общем, как только один из вариантов сложится, идём так: я и Гена спереди, за нами носилки с Вороновым, он подсказывает путь. Архип, ты — замыкающий. Следишь за тылом. Кто отстанет — подбираешь.
Вопросов больше не было. Настало ожидание.
Мы помогли людям перебраться поглубже. Сами же, втроём — я, Зыков и Тарасов, — стояли поодаль, вслушиваясь в стену. Выжидали: угомонятся немцы на ночь или всё-таки пробьют кладку раньше. И хотелось, чтобы они именно ушли — тогда мы у дальней стены тихо, кирками да лопатами из запасов Тарасова, вскрыли бы лаз и выбрались без лишнего шума.
Но немцы не уходили. Стук повторялся, иногда с визгом лома по камню, иногда с глухим ударом обрушившейся кладки. И голоса…
Эти уроды веселились. Разговаривали, шутили, обсуждали свою мирную жизнь… и с каждой минутой нервы натягивались всё сильнее, ведь каждый следующий удар по кладке мог стать решающим. Или — последним…
Глава 20
Стук за стеной оборвался через два часа наших ожиданий. Несколько минут мы стояли и боялись пошевелиться, тем более что с той стороны до сих пор «светили». Но…
— Собирай инструмент, Франц.
— Камрад, ты бы помог!
— Собирай, кому говорю⁈ Утром доделаем!
— Так там осталось-то чуть-чуть, посмотри, какую дыру проделали!
Послышалась возня, ещё один удар ломиком и немецкие ругательства. Мы же видели, как осыпается стенка, и прекрасно понимали: ещё ударов десять-двадцать — и будет очень большая брешь, через которую сможет пройти один человек, и это как минимум.
Но спустя ещё одну минуту послышались отдалённые голоса и лязг металла. Немцы собирали инструмент…
«Валите-валите…»
После — удаляющиеся шаги и звук захлопнувшейся двери. Тишина.