— Ты уверен? — я повернулся к нему.
— На восемьдесят процентов, — честно ответил старик. — Двадцать — на то, что там тоже всё завалено или перекрыто.
С носилок вдруг подал голос Воронов — хрипло, едва ворочая языком:
— Верно, старик… через прачечную. Там служебный ход, для персонала… наружу выведет. Я ж истопником тут, все кишки облазил. Немцы про него не знают…
Голова его снова упала на свёрнутую шинель. А я мысленно усмехнулся: тот пакетик, что я скормил ему в подвале, всё-таки отработал. Не ногами, так языком — второй раз парень указывал нам дорогу.
Восемьдесят процентов да слово Воронова — это уже куда больше, чем ноль. Я кивнул.
— Веди.
Мы потянулись за ним, ускоряя шаг, насколько могли. Носилки с Вороновым скрипели, и Костя шипел на них, как на непослушного коня: «Тихо, тихо, сукин ты сын…»
Несколько ходячих раненых отстали, и Прохор подталкивал их в спину, не повышая голоса, но так, что слушались.
Повезло в одном: немцы все наверху. Облава, склады, суета. В служебные кишки соваться им недосуг. Иначе такую колонну с носилками засекли бы на первом же шагу.
Жёлтая полоса на стенах вела нас по лабиринту служебных коридоров. Мы миновали какую-то котельную: огромные закопчённые котлы, трубы, обмотанные рваным асбестом, запах сажи и мазута. Потом — дезинфекционную камеру: металлический шкаф, похожий на гильотину. И наконец упёрлись в двустворчатую дверь с облупившейся синей краской.
Архип прижался ухом к щели. Прислушался. Обернулся, показал большой палец.
— Чисто.
Прачечная была… самым настоящим испытанием для моих лёгких. Здесь было жарко и душно, к тому же воняло мылом, грязным бельём и застоявшейся водой. Первое, что бросилось в глаза, — так это медные котлы. Огромные, мать его! До самого потолка! А вот уже после — деревянные тележки, забитые одеждой, которая была вся в крови. Вперемешку с обычной одеждой была и форма. Я даже не успел понять, кому она принадлежала — нашим или врагу, как из-за крайней тележки вышел человек.
Он был невысоким, в белом халате, перепачканном кровью и сажей, на рукаве — простая белая повязка помощника. Из вспомогательных, из-под палки таких сгоняют. В руках он держал эмалированный бачок с водой и пинцет.
Мы застыли. Секундное замешательство длилось вечность. Санитар уронил бачок. Вода плеснула на скользкий пол с громким плеском. Он открыл рот, чтобы позвать на помощь.
Архип не дал ему этого сделать. Старик метнулся вперёд, одной рукой обхватил его за шею, сдавив сонную артерию, другой зажал рот. Санитар забился, задёргался, выронил пинцет, но Зыков уже подскочил, выкручивая ему руки. Они повалили его на мокрый пол, за тележку, в тень.
— Твою мать, — прошипел Зыков, прижимая коленом ему спину. — Мало нам проблем.
Тарасов подошёл, глядя на санитара сверху вниз, затем вытащил из-за пояса нож и присел рядом.
— Что с ним делать будем? — спросил он, обращаясь ко мне. — Прирежем и пойдём?
Я покачал головой.
— Он санитар. Он знает внутренний порядок госпиталя… где посты, где обходы. Убьёшь — пойдём вслепую.
Тарасов посмотрел на лезвие ножа, потом на меня. Спорить не стал, но нож убрал.
Я опустился на корточки перед санитаром. Мужик был лет сорока, тощий, с испуганными бегающими глазами. Архип немного ослабил хватку на его лице.
— Ein Laut — und du bist tot, — процедил я по-немецки. — Понял?
И тут он сорвался в перепуганную польско-русскую мешанину:
— Пан официр… пан, не забивайте… дачка у мяне, дачка хвора…
Я на секунду завис. Не немец. Поляк. Свой — то есть такой же чужой немцам, как и мы.
— Слушай сюда, — я перешёл на русский, придвинулся ближе, чтобы он видел мою бледную потную кожу и воспалённые глаза. — Мы уходим, и ты нам поможешь. Поможешь — выживешь. Нет — прирежем и в бельё спрячем. Мне терять нечего, я и так при смерти.
Санитар замер, глядя на меня с таким выражением лица… то ли ужас, то ли надежда… я не разбирался в этом.
— Дочка моя, — вдруг зашептал он уже смелее на смеси языков, которую я разбирал через слово. — Тут она, в боковой палате. Фельдшер я, двадцать годов при этой больнице. Немцы, как пришли, всех, кто в халате, к раненым погнали. Откажись — к стенке. По-ихнему разумею ещё с той войны: в плену наловчился.
— А дочь почему в палате? — не понял я.
— Ногу застудила ещё до вас, лежала тут больная. А как немцы палату переписали — свалили её к тем, кого на жандармерию. Для них она лишний рот, не немка ж.