Осмотр занял минуты три. Картина была скверная. Из пятнадцати человек пятеро могли передвигаться самостоятельно, хромая. Четверо были в состоянии идти, если их поддерживать с двух сторон. Их я определил в первую группу.
— Зыков, — позвал я старшину.
Зыков подошёл, почему-то брезгливо переступая через лужи крови на полу.
— Слушаю, командир.
— Видишь вон ту тележку? — я указал на широкую больничную тележку для перевозки белья. — Двоих тяжёлых уложим на неё, под бельё. Если встретим немцев — скажем, что везём в морг.
Зыков посмотрел на тележку, потом на раненых.
— А остальные?
Я указал на мужика с разорванным животом. Он лежал на полу, на брезенте. Живот был перевязан, но повязка пропиталась жёлто-зелёной жидкостью. Живот вздулся, как барабан. Он был без сознания, дышал часто, поверхностно. Перитонит. Ему оставалось часа три, может, четыре. Перевозить его было бессмысленно, каждая кочка причиняла бы невыносимую боль, а тележка не спасёт от тряски.
— Этого оставляем, — жёстко сказал я.
Зыков ничего не ответил. Только отвёл взгляд. Тарасов, стоявший рядом, подскочил.
— Как это — оставляем⁈ — зашипел он, хватая меня за рукав. — Он же наш! Ты же сам сказал, что здесь наши солдаты!
— Он умирает, Тарасов, — я сбросил его руку. — У него перитонит. Если мы потащим его по подвалам, он умрёт по дороге и задержит нас так, что умрут все. Выбор невелик, как ты и сам понимаешь.
Тарасов побагровел. Вены на его шее вздулись.
— Я не брошу бойца! Мы его понесём на руках!
— Тарасов, — Зыков вдруг вступил в разговор. — Командир прав. Мы тут не на прогулке. У нас есть лекарства, ради которых мы рисковали жизнью. Если мы застрянем из-за одного умирающего, убьют всех! Хватит играть в героя, капитан. Жизнь одного не стоит жизней остальных.
Тарасов дёрнулся к Зыкову, но я встал между ними.
— Успокоились оба, — прошипел я. — Всё, я принял решение. Не нравится? Иди своей дорогой, Тарасов. Так что, — я заговорил громче, обращаясь ко всем: — Ходячие, те, кто может идти самостоятельно, переодевайтесь! Вон там, в шкафу, немецкие халаты и форма санитаров. Двоих тяжёлых — на тележку, под бельё.
Солдаты, те, кто мог двигаться, послушно потянулись к шкафу. Тарасов стоял, опустив голову. Он понимал правоту моих слов, но принять её было тяжело.
— Кого оставляем с ним? — глухо спросил Тарасов, кивнув на умирающего.
— Никого, — сказал я. — Он без сознания и до утра не дотянет. Сажать рядом живого — впустую тратить человека, а нам каждый ствол дорог.
Тарасов молчал долго. Потом стянул с себя шинель, свернул, подложил бойцу под голову — будто это ещё хоть что-то меняло. Достал из-за пояса гранату, вложил умирающему в ладонь и накрыл сверху его же обмякшими пальцами.
— Очнётся, полезут — хоть одного с собой заберёт, — глухо сказал капитан и отвернулся. Голос у него сел.
В этот момент Стефан, всё это время жавшийся у двери, осмелел. Он бросился к кушетке, где лежала его дочь.
— Моя дочь! — прошептал он. — Вы обещали! Лекарство! У неё жар, рана на ноге гноится!
Я подошёл к нему. Девочка была… в плачевном состоянии. Это было видно по тому, как она дрожала. Я приложил руку ко лбу… эх, горяченная! К тому же рана на голени воспалилась, края были красные, отёкшие.
У меня оставалось четыре пакетика из шести. Одну дозу с утра принял сам, другую извёл Тарасову на рану — вот и осталось четыре. Четыре дня жизни, а то и подлечиться. Но, несмотря на растерянность и сомнения, я принял решение. Достал коробку, вынул пакетик, протянул Стефану:
— Половину — в воду, дай ей выпить, остальное — на рану. Ты фельдшер, сам знаешь.
Стефан принял порошок и бросился к раковине в углу палаты, судорожно наливая воду в стакан.
Двенадцать лет. Всего на три годика старше Зоси. Я отвернулся — не от жара уже, а чтобы не думать, чью дозу сейчас скормил чужому ребёнку. Если Стефан выведет нас наружу без потерь — что ж, это того стоило.
И тут за дверью палаты скрипнули половицы. Шаги. Одиночные, неспешные. Не наши.
Все замерли. Один из раненых сдавленно застонал, и Зыков тут же накрыл ему рот ладонью. Дверь приоткрылась, в щель сунулась голова в пилотке. Немец. С папкой под мышкой, с погасшей папиросой в зубах. Писарь или санитар. Заглянул по своим делам. Он увидел набитую людьми палату, чужие лица — и открыл рот, чтобы заорать.
Не успел.
Архип возник из-за косяка. Левой ладонью запечатал немцу рот, правой коротко всадил нож под ухо и втянул обмякающее тело внутрь, придавив дверь плечом. Немец дёрнулся, каблуки простучали по кафелю — и всё. Под ним поползла тёмная лужа, мешаясь с той кровью, что уже была на полу.