Я стоял и слушал. Наверху — сапоги, много. Здесь, за дверью, — тишина. Пронесло. Пока пронесло.
— За тележки его. И быстро, — просипел я. — Времени нет.
Двое солдат оттащили тело в тень, забросали бельём. Меня замутило — не то от жара, не то от того, как буднично всё это делалось. Я сглотнул и шагнул к столу в углу палаты. На нём валялись бумаги, какие-то бланки, карандаш. Я шарил по столу: вдруг схема корпусов, пропуск, хоть что-то, что поможет выбраться. Наткнулся на толстую тетрадь в кожаном переплёте — регистрационный журнал приёмного. Открыл…
Страницы были исписаны на немецком: имена, даты, диагнозы, куда доставлен, куда отправлен. Почерк скверный, но разобрать мог.
И тут я зацепился взглядом за знакомую фамилию. Юргенс. Пробежал глазами строку.
«Юргенс, лейтенант. Доставлен утром, мёртв. Множественные ножевые. При теле нет ни формы, ни документов».
А поверх журнала, чуть сбоку, лежал отдельный листок — свежий, отпечатанный на машинке, с орлом и печатью комендатуры. Ориентировка. Я выхватил из неё главное: форма и документы лейтенанта Юргенса числятся похищенными; всем постам, патрулям и комендантским нарядам — задерживать любого, кто их предъявит; при сопротивлении — огонь на поражение.
Дальше можно было не читать.
Твою же мать… Немцы уже знали, что настоящий Юргенс мёртв. Знали, что его форму и бумаги унесли. И разослали ориентировку по всему городу.
Моя форма, мои документы, за которые я цеплялся всё это время, за которые заплатил кровью, стали не спасением, а петлёй. Любой офицер, любой патруль — стоило мне протянуть эти бумаги, и меня не пропустят, а пристрелят на месте.
Глава 21
Я дочитал ориентировку и принялся расстёгивать пуговицы офицерского кителя. Форма Юргенса сдохла — вместе со всем нашим планом. Любой патруль теперь пристрелит меня раньше, чем я успею открыть рот.
— Твою мать, — прохрипел я, стягивая китель.
Нательную рубаху оставил. Хватит с меня и той дряни, что уже сидела в лёгких. Даже так меня тут же пробил озноб.
— Ты что творишь? — Тарасов шагнул ко мне. — Совсем голова поехала?
— Ориентировка уже у постов. Настоящего Юргенса нашли и доставили сюда. Предъявлю его бумаги — меня задержат или пристрелят. И вас заодно.
— Значит, по жетону подняли, — понял Сидоров. — Стас, тебя прям всего знобит!
Я кивнул. Видимо, металлическую половинку на шее Юргенса тогда не заметили. Документы и форму забрали, а жетон остался при теле — по номеру немцы и установили, кого им привезли.
Тарасов выругался сквозь зубы. Зыков, стоявший у двери, только хмыкнул: обсуждать уже было нечего.
— Переодеваемся, — скомандовал я, потянувшись к старому шкафу у стены, где Стефан брал халаты. — Все. Ищем любую гражданскую одежду. Пальто, ватники, больничную робу. Кто в немецком — снимает немедленно.
Началась возня. Мои парни стали стаскивать немецкую форму. Я нашёл в шкафу старую рваную телогрейку, пахнущую нафталином и мышами, натянул её поверх нательной рубахи и выругался.
Ткань кололась, но была сухой, а это важнее. Зыкову достался засаленный ватник, Сидоров натянул больничный халат, а сверху накинул чей-то длинный мятый плащ. Архип, как всегда, остался при своём: стащил немецкую куртку и достал из вещмешка какой-то кафтан.
Я вернулся к форме лейтенанта, ножом срезал плечевые доски и вывернул внутренний карман. На подкладке обнаружилась портновская бирка с фамилией Юргенса — её тоже спорол. Документы держать при себе было нельзя. Я запомнил номер части и печать комендатуры, разорвал бумаги на мелкие клочки, размочил их в тазу с грязной водой и затолкал под окровавленные тряпки. Только после этого убрал нож.
Стефан, поляк-фельдшер, уже поднимал свою дочь с кушетки. Девочка тихо стонала, прижимаясь к его плечу. Стефан смотрел на меня отчаянными, умоляющими глазами.
— Клянётесь, панове, что выведете? — шептал он. — Клянётесь Богом?
— Выведем, — бросил я, хотя сам не верил своим словам на сто процентов. Но так надо было сказать.
Я обернулся к старшине.
— Зыков, — я кивнул на Костю, санитара Тарасова, который суетливо укладывал бинты в свою сумку. — Костя идёт с тобой. Выводим санитара любой ценой. Он нам нужен для раненых.
Зыков мазнул взглядом по Костику, потом по мне.
— Сделаем, — коротко ответил он.
— Стефан, — я повернулся к поляку. — Веди. Чёрный ход. Куда скажешь, туда и идём. Но учти, если заведёшь в засаду, Архип свернёт тебе шею прежде, чем ты успеешь пискнуть.