Санитар судорожно закивал, прижал дочь крепче и метнулся к двери.
Перед выходом я разделил людей на три эшелона. В разведку шли Стефан, Архип, я и Зыков — проверить чёрный ход и тихо снять то, что встретится по дороге. Один лестничный пролёт за нами держалась ближняя группа: Тарасов, Сидоров, Прохор, Костя, Воронов и четверо ходячих. Основная колонна — остальные раненые, носилки и тележка — ждала в прачечной. Если выход окажется чистым, Тарасов должен был отправить Прохора назад и привести их. Иначе длинная колонна забила бы лестницу, и одного немца хватило бы, чтобы запереть нас всех.
Мы выбрались из палаты в коридор. Стефан нёс дочь и вёл передовую группу узкими тёмными лестницами. Стены здесь были облицованы облезшим кафелем, местами осыпавшимся до кирпича. Тарасов выдерживал между группами один пролёт. За ним Сидоров и Прохор волокли носилки с Вороновым, Костя придерживал борта. Основная колонна осталась ждать в прачечной.
Мы спустились на первый этаж, в служебную пристройку. Стефан остановился у обитой железом двери. За ней должен был быть чёрный ход, ведущий во двор, а оттуда в переулок.
— Тихо тут, — шепнул Стефан, дрожащими руками вставляя ключ в скважину. — Караул у главного, тут не ходят…
Замок щёлкнул. Стефан потянул дверь на себя и в эту же секунду я услышал голоса. Немецкая речь. Я рванул Стефана за ворот назад, втягивая его в темноту коридора, и прижал палец к губам. Сам выглянул в щель.
Двор оказался тесным и глухим. Прямо — высокий забор, справа — узкая калитка в проулок. На калитке висел здоровенный амбарный замок, продетый через ржавую скобу. А на крыльце, в двух метрах от двери, стояли двое в серо-зелёной форме. На груди у обоих висели металлические горжеты с орлом — полевые жандармы. Поста здесь, похоже, действительно не было: один только что бросил окурок, второй поглядывал в переулок, будто ждал отставшего товарища. Не караул. Патруль, остановившийся у самого нашего выхода в самое неподходящее время.
Жандармы. Это было хуже некуда. Если бы мы вышли, никто из них не стал бы задавать вопросы. Сразу бы открыли огонь. А если мы начали бы стрелять в ответ… ну, и так всё понятно.
Я обернулся, жестами показывая Зыкову и Архипу: двое, на крыльце, тихо. Зыков мгновенно улыбнулся. Архип сделал то же самое, выхватил нож, перехватив лезвие обратным хватом.
— Стефан, — прошипел я ему прямо в ухо. — Тебе нужно выйти, как местному работнику. Мол, мусор выносишь. Понял?
— Но… но…
— Иначе никак. Тебе нужно их отвлечь, ибо если ты этого не сделаешь, нам не выйти! А стрелять нельзя!
Поляк задрожал так, что у него застучали зубы. Он посмотрел на дочь, которая висела на нём, потом на меня. В его лице было что-то похожее на ужас, но он понимал: по-другому никак.
Стефан положил дочь на пол, прислонив к стене. Взял пустое ведро, стоявшее в углу, и, сгорбившись, вышел за дверь.
— Halt! — рявкнул один из жандармов, едва Стефан появился на крыльце. — Wer ist da?
Стефан начал быстро, торопливо лопотать что-то на смеси польского и ломаного немецкого. Жандармы засмеялись. Один ткнул хлыстом в ведро, другой полез в карман за сигаретой. Они расслабились. Это были последние секунды их жизни.
В тот момент, когда один из жандармов отвернулся, чтобы прикурить, Архип и Зыков выскользнули из темноты.
Архип был, как всегда, быстрым и резким. Он обхватил ближнего немца за голову, дёрнул назад и вогнал нож под челюсть. Звука не было, только сдавленный хрип и бульканье. Второй жандарм обернулся, открывая рот для крика, но Зыков уже навалился сзади. Одной ладонью запечатал рот, другой дважды коротко ударил ножом под левую лопатку. Немец ещё несколько секунд бил каблуками по камню, прежде чем обмяк.
Зыков и Архип подхватили тела и втащили их в коридор. Я махнул Тарасову: ближнюю группу можно подтягивать. Сидоров и Прохор уже понесли Воронова к выходу.
— Тащи за дверь, быстро! — скомандовал я, но в этот момент из переулка, ведущего к больничному двору, вылетел мотоцикл. Не «Цундапп», а тяжёлый БМВ с коляской. В коляске сидел третий жандарм с автоматом на изготовке. Он, видимо, отстал от напарников и теперь спешил к ним.
Мотоцикл был в тридцати метрах от крыльца. Водитель увидел открытую дверь, темноту, и на секунду включил фару. Луч света прошил двор и ударил прямо в дверной проём, высветив тела жандармов на полу и Зыкова, который ещё не успел оттащить их вглубь.
— Russen! — заорал жандарм в коляске, вскидывая автомат.
— Гена! — рявкнул я.
Сидоров, стоявший за моей спиной, не стал ждать повторного приказа. Он вскинул МР-40 и дал короткую очередь. Выстрелы резко ударили по двору, перекрыли треск мотора и заметались эхом между стенами. Пули прошили коляску и грудь немца. Водитель дёрнулся, мотоцикл вильнул, врезался в каменный столбик забора и завалился на бок. Двигатель захлебнулся и смолк.