Дважды мы отлёживались в чужих подвалах, пока над головой проходили патрули. Остальные остановки длились ровно столько, сколько требовалось, чтобы сменить носильщиков и дать Воронову глоток воды. Я ещё в больнице назначил порядок движения и смены, поэтому даже теперь, когда Архип почти волок меня за ремень, люди продолжали выполнять план без новых приказов.
К рассвету мы добрались до окраины. Здесь бомбёжка прошлась лишь краем: попадались выбитые окна и сорванная черепица, но улицы уцелели. Покосившиеся заборы, огороды, лопухи. Воздух пах печным дымом, а не гарью и кровью.
Прохор оказался местным и сразу понял, о каком костёле говорил Стефан. За ним нашлось три красные крыши. Первые две были черепичными и слишком новыми. Третья — ржавая, над большой покосившейся избой, с выбеленной печной трубой.
Девочка на руках у Зыкова увидела дом и вдруг перестала плакать. Потянула старшину за ворот и показала пальцем:
— Тётя Ядвига… там.
— Значит, пришли, — выдохнул Прохор, опуская носилки.
Он трижды быстро постучал в ставень, как велел Стефан.
За ставнем что-то скрипнуло. В щели мелькнул глаз. Потом дверь приоткрылась, и в проёме показалось испуганное, морщинистое лицо старой женщины.
— Кто такие? — прошептала она с акцентом.
— От Стефана, — хрипло ответил Прохор. — С дочкой его.
Женщина ахнула, распахнула дверь пошире и махнула рукой в темноту сеней.
— Заходите, быстро! Христос ради, заходите, пока не увидали!
Мы завалились внутрь, женщина торопливо заперла дверь на засов, накинула цепочку.
— В подпол, — скомандовала она. — Там места на всех хватит! И давайте быстрее… через два дома немцы на постое!
Она откинула половицу в углу кухни. Под ней обнаружилась земляная лестница, уходящая в просторный погреб. Спуск оказался мучительным. Воронова на носилках опускали на верёвках — иначе не проходил. Девочку оставили наверху со старухой: та прижала её к себе и тут же принялась осматривать воспалённую ногу.
Люди попадали прямо на утрамбованную землю. Костя тут же метнулся к носилкам с Вороновым, проверяя повязки. Прохор привалился к стене, не выпуская оружия.
А я… Я просто рухнул на колени, а потом и вовсе лёг на холодную землю. Ноги меня больше не держали.
Кашель рванул из груди с такой силой, что я свернулся в клубок, вжимаясь лбом в земляной пол. Это был не просто кашель, это был разрыв. Что-то влажное, горячее и солоноватое наполнило рот. Я сплюнул на землю. Следом, вернулся жар. Перед глазами всё поплыло…
«Сколько людей осталось за той захлопнувшейся дверью? Успели ли они вернуться в подвалы? А сколько ещё помрёт, когда немцы доберутся до них? Грязный выход. Но другого нам не оставили».
— Смогли, — прохрипел Тарасов где-то рядом со мной. — Часть людей отсекло, но мы вышли… Ковальчик? Ты чего⁈
Я попытался ответить, но горло перехватило.
— Костя, давай сюда порошок! Быстрее! — рявкнул Тарасов.
С меня стянули вещмешок. Кто-то разорвал бумажный пакет. Костя опустился рядом, приложил ладонь к моей шее и выругался.
— Тут уже не один жар. Воды нужно много, иначе почки посадим. Приподнимите его.
Кружка коснулась губ, но вода потекла по подбородку. Глотать я уже не мог.
— Уберите! Захлебнётся! — Костя рывком повернул меня набок и вычистил рот пальцами. — Не глотает. Пока не очнётся, через рот ничего не давать.
Порошок был рядом. Спасение было рядом. Только принять его я уже не мог.
— Зыков, — глухо сказал Тарасов. — Если Ковальчик не очнётся, его людей поведёшь ты.
Я хотел возразить. Напомнить, что ещё не сдох. Что порядок движения, охранение и отход к Новикам надо решать не потом, а сейчас.
Не смог, всё поплыло…
Глава 22
Мне снился интернат. С выцветшими обоями на третьем этаже и запахом варёной капусты, который я ненавидел до тошноты. Узкий коридор, тусклая лампочка без абажура, под ногами скрипучий паркет. И…
Это тот самый интернат, где жил я, а затем, где я воспитывал своих пацанов.
Картинка воспоминания была интересной, мне… примерно десять лет, и я бежал по этому коридору, потому что за спиной кто-то кричал.
Костя. Олейник Константин из четвёртой комнаты, с отмороженными ушами и вечно текущим носом. Он кричал, потому что драка на лестнице зашла далеко: кто-то из старших откопал патроны времен великой отечественной. Я помню, как эти самые патроны Вася Березов, кинул в костёр. Помню, как я толкнул Костика в спину изо всех сил, когда патрон… пальнул. Помню, эту острую боль в ноге от выстрела, и шрам, который остался со мной на всю жизнь.