А потом новый крик, но уже не мой, а Костин. Я придавил его, сильно придавил, и в падении, Костя, ударился затылком.
— Сень, Сень, отпусти пожалуйста, — пищал Костик. — Мне больно!
А потом картина в голове сменилась. Всё тот же интернат, но другое время. Первый год моей работы, после года реабилитации в областной больнице. И… тут тоже был Костя. Правда, другой.
Мальчишка, тринадцати лет. Упал с дерева на забор, пробил себе селезёнку. Я помнил, как бережно и аккуратно снимал его. Помню, как он плакал. Помню слова Григорьевича, моего дяди, который и взял меня сюда на работу:
— Ох, Семён, надеюсь, ты не боишься крови? Мальчишки у нас… все поголовно, проблемные. То залезут, то не залезут…
Я помнил виноватые глаза дяди. Помнил, что я думал тогда:
«Я? Крови? Григорьевич, ну ты что, серьёзно?»
И вот тут случилось непонятное. Костя, которого я снял и положил на землю, вдруг, начал растворятся прямо на моих глазах, да и дядя рядом, тоже. Картинка, правда, не поменялась. Всё тот же интернат за спиной.
— Что происходит? — пробурчал себе под нос. — Что это? Глюки?
Я начал мотать головой в разные стороны, трижды ущипнул себя, но, казалось, всё вокруг настоящее. Пока…
Не появились они. Люди. Люди из того времени, где я уснул. А уснул ли?
Шесть человек, лица которых я не знал, но видел. Возможно, где-то на хуторах, а может, и из других «событий». Они шли друг за другом, словно тянулись по верёвке. И среди них была Зоська Ковальчик. Сестра Стаса. Того самого Стаса, то есть — меня.
Увидев меня, она искренне обрадовалась, вышла из линии людей и, держа Мурзика на руках, побежала ко мне.
«Что такое? — я вообще ничего не понимал. — Как это… я что, всё, умер?»
— Стасик! — щебетала сестра. — А как люди в Новиках? Ты всех спас?
— Чего…
Ничего нахер не понимая, я попытался взять девочку за плечо, но она растворилась прямо в моих пальцах. Я ухватился за другого человека, и… ровным счётом, всё было точно так же!
После, пришёл голос. Знакомый, опять же. Голос санитара, Кости. Опять… Костя…
— Лежи, командир, лежи, не дёргайся, — меня придержал кто-то за плечи. — Всё? Проглотил? Я тебе ещё морфия дал… ты уж прости, из твоих запасов.
— Хе… — прохрипел я, пробуждаясь.**
— О, говорить уже можешь!
Я открыл глаза. Всё вокруг плыло, я не понимал, где нахожусь, что вокруг происходит. Была только боль в голове, жар… и непонятное состояние, словно я был вообще в каком-то астрале. Но… ощущения были более реалистичными, чем те, которые я видел. Значит я ещё жив.
— Морфия полкубика вколол, когда тебя от боли скрутило, — прошептал Костя. — Больше не дам. Дыхание и без того слабое.
Он смочил мне губы, потом дал ложку воды. Я проглотил.
— Хорошо. Теперь порошок. Последний из тех пакетиков, что ты принёс. Больше у нас ничего не осталось. Но один из твоих парней пошёл обратно в аптеку. Сказал, что знает дорогу…
Кто? Зыков? Сидоров? Архип? Куда — туда?..
Чёрт возьми, мне и думать было трудно, что уж говорить про осознание последствий.
Я разлепил губы. Порошок горчил, царапал нёбо. Запил водой, делая всё машинально. Желудок принял лекарство неохотно, попытался вытолкнуть обратно. Я сомкнул зубы и прохрипел:
«Нет, не сейчас».
Лекарство принято. Облегчения — никакого. Жар по-прежнему гудел в голове, как печка, грудь ныла, каждый вдох давался с трудом. Руки и ноги были тяжёлыми, чужими, будто набитыми мокрым песком. Голова понемногу начинала работать. Тело — нет. Я мог слушать и говорить, но даже сесть без чужой помощи не получалось. Лежал на утрамбованной земле погреба и смотрел в потолок, который уже мог различить.
Тарасов сидел рядом, прислонившись спиной к бревенчатой стене. Палец его лежал на спусковом крючке ТТ, глаза открыты. Он смотрел куда-то перед собой. Костя ушёл возиться к носилкам с Вороновым, сразу, как закончил со мной.
«Повязки менять будет, — пронеслось в голове. — О… я уже думать начал…»
Прохор дремал, привалившись к мешкам с картошкой, но даже во сне не выпускал винтовку. Зыков и Архип расположились у основания земляной лестницы, ведущей наверх, в дом.
«Костя сказал, что кто-то из моих ушёл за лекарствами. Похоже, Гена… Боже, пускай он вернётся живым…»
Стефанову дочку Ядвига спустила к нам ещё до того, как в дверь постучали немцы. Девочка спала на охапке сена, укрывшись старым тулупом. Нога была перевязана заново — Костя наложил чистую повязку с остатками мази.