И вот в этом тумане, в этом плавающем мире, где потолок то приближался, то отдалялся, я услышал другое. Не крик, не шаги, не выстрелы. Голоса. Немецкие голоса. Прямо над головой.
Я перестал дышать, вслушиваясь.
Над потолком, то есть над досками пола дома, скрипели сапоги. Двое, может, трое. Я слышал голоса, спокойные, без криков. Один голос — низкий, басистый — что-то втолковывал второму, повыше и тоньше. Второй периодически отвечал короткими фразами.
Архип, сидевший у лестницы, повернул голову. Зыков, лежавший рядом, уже напрягся, а Тарасов, услышав шорох наверху, потянулся к пистолету.
— Не стрелять, — прохрипел я. — Стволы вниз. К лестнице без команды не лезть.
Зыков недовольно скривился, но послушался. Тарасов замер с пистолетом в руке, не опуская и не поднимая.
— Они над нами? — шёпотом спросил он.
— В доме. Двое… может, трое.
Архип поднялся на пару ступеней и приложил ухо к тёмной щели у самого пола.
— Трое, — едва слышно сказал он.
Я закрыл глаза и вслушался. Немецкий был разговорный, солдатский. Через доски долетали не фразы — обрывки. «Шесть часов». «Госпиталь». «Беглецы». Потом — «костёл» и «нижний город».
Полного приказа я не слышал, но порядок угадывался. К шести они должны были закончить с линией. После этого начиналось прочёсывание: сначала больничный квартал, потом, похоже, район костёла. То есть здесь. А уже дальше — нижний город у реки.
Ага… Значит, нас всё-таки искали.
Наверху заскрипела катушка, кабель протащили по полу. Связистов действительно было трое. Один вскоре вышел из дома и потянул линию дальше по улице. Двое остальных внесли аппарат и остались наверху.
— Ну? — нетерпеливо шепнул Тарасов.
— Связисты. Трое протянули линию, один ушёл дальше. Двое остались с аппаратом. К шести готовят прочёсывание. Сначала больничный квартал, потом район костёла. Ищут беглецов из госпиталя. Нас.
Я перевёл дыхание. В груди что-то влажно хрипнуло.
— После больницы они пойдут сюда. Значит, к шести утра нас в этом доме быть не должно. И чёрт знает, где сейчас Гена.
— Так их осталось двое? — Тарасов посмотрел на Архипа, тот кивнул. — Может, снимем, пока можно?
— Нет, — сказал я твёрдо. — Нельзя!
Тарасов скривился, а Зыков, наоборот, повернул голову:
— Объясни, — коротко бросил старшина.
— Пропадут связисты или замолчит линия — сюда пришлют проверку. Не найдут людей — поднимут тревогу и перетрясут дом. А пока здесь их телефонный пост, обычный патруль внутрь не полезет: место уже занято своими. Но это не безопасность. Смена, посыльный или офицер могут явиться в любую минуту. Связисты покупают нам несколько часов. Живые — прикрывают, мёртвые — навлекают.
Тарасов молчал. Лицо его осталось недовольным, но он спорить не стал. Понял, видимо, что я прав… ну или просто не нашёл, что возразить.
Архип спустился обратно и сел на земляную ступеньку. Наверху застучали каблуки. Потом несколько раз затрещал вызов: один немец отвечал в трубку, второй что-то повторял и скрипел карандашом по бумаге. Значит, не просто провод протянули — оставили телефонный пост.
Через щели между досками в погреб сыпалась мелкая пыль. В тусклой полоске света она кружилась, как мелкие насекомые.
— Долго они так будут? — тихо спросил Костя.
— Если здесь пост, хотя бы один просидит до смены. Может, до утра. Только одного не пойму: как Гена вернётся, если они здесь?
— Отсидится и дождётся, — Зыков прислонился к стене. — Мужик не глупый.
Жар снова накатил. Я закрыл глаза и провалился в тот самый бред с меняющимися картинками, но ненадолго, на несколько минут, хотя в таком состоянии время не имело значения. Когда вынырнул обратно, в погребе было темнее: старуха наверху загасила свет. Немецкие голоса по-прежнему доносились сквозь потолок, но уже тише. Один из связистов, кажется, задремал. Второй негромко насвистывал, и этот звук — монотонный, однообразный — был почему-то хуже всех криков и стрельбы, которые я слышал за последние сутки.
Вскоре женщина спустилась в погреб. Принесла мне миску с тёплым отваром из трав — из каких, я не знал. А ещё мешок.
— Пей, пан. Грудь откроет, — шепнула она и протянула мешок Косте. — Ваш у заднего забора меня перехватил. Сказал, что Гена. Мешок передал, а в дом не полез — солдата увидел. Будет ждать в сараях через улицу.
В мешке тихо звякнуло аптечное стекло.
«Слава богу…»
Я попытался приподняться, но с первого раза не вышло. Костя подложил мне под спину свёрнутую шинель, благодаря чему я смог сесть. Отвар был горячим, терпким, обжигал рот конкретно, конечно. Но после нескольких глотков кашель чуть отпустил. Дышать стало легче, хоть ненамного, но достаточно, чтобы я мог говорить без того, чтобы захлёбываться собственными словами.