Женщина постояла надо мной, вытирая руки о передник, и прислушалась к потолку.
— Двое их осталось. С телефоном.
— Где они сейчас? Как ты…
Она сама поняла вопрос.
— Один в баньке моется. Второй возле телефона задремал. Я ненадолго. Но уходить вам надо, пан. Утром их сменят, другие придут. А то и офицер нагрянет — проверять. Тогда могут и пол заметить.
Наверху скрипнула доска. Женщина вздрогнула и оглянулась на лестницу.
— Ядвига я, — быстро прошептала она. — Девочку, когда уйдёте, оставьте со мной. Не брошу.
— Спасибо, Ядвига.
Она кивнула и поспешила наверх.
Время расползлось. Я несколько раз проваливался в жар и каждый раз выныривал под треск телефонного вызова наверху. Связисты оставались в доме. Мои люди тоже были на месте — все, кроме Сидорова.
Беда пришла оттуда, откуда её не ждали. Тарасов, дремавший или просто сидевший в углу, вдруг поднялся. Что-то в его движениях заставило меня перехватить взгляд Зыкова и показать глазами на капитана: не выпускать.
Тарасов мельком глянул на меня, подошёл к Зыкову и понизил голос:
— Поговорить надо, — вполне различимо сказал Тарасов.
— Говори, — Зыков не поднял головы.
— Не тут, — Тарасов покосился на меня. — Отойдём.
— Говори тут, — я приподнялся на локте. — Что за секреты?
Тарасов помедлил, потом повернулся ко мне:
— Я возвращаюсь.
— В госпиталь?
— За своими людьми, — сказал он. — Там остались лежачие, двое добровольцев и колонна, которую от нас отсекли. Я дал им слово.
В погребе кто-то шевельнулся. Прохор открыл глаза.
— Своими людьми ты командуешь, капитан, — Зыков поднял голову. — Моими — нет. И всю группу обратно не поведёшь.
— Я оставил там людей, — Тарасов шагнул к нему. — У одноглазого граната и винтовка. У молодого — бинты и моё обещание. Утром немцы продолжат разбирать стену.
— Больницу уже оцепили, — Зыков отложил тряпку, которой протирал затвор. — На выходах посты. Лежачих ты всё равно не вынесешь. Только добавишь к ним ещё трупов.
— Если командир бросает людей каждый раз, когда становится тяжело, он перестаёт быть командиром. Я дал им слово.
Наверху скрипнула половица. Мы замолчали. Тарасов продолжил только после того, как шаги отошли к окну.
— Я не прошу тебя идти, — прошептал он. — Сам пойду. Прохор — со мной. Кто ещё?
Никто не ответил. Только Прохор, помедлив, поднялся и встал рядом с капитаном.
Погреб разделился, как расходится трещина в стекле. Не пополам — за Тарасовым оказался только Прохор. Но этого хватало. Если сейчас отпустить их, следом могли подняться другие.
— Успокоились оба, — прохрипел я. — Зыков, Тарасов. Ко мне.
Они подошли. Прохор остался стоять у стены, не зная, куда девать глаза.
Я попробовал приподняться, но грудь тут же свело кашлем. Костя подхватил меня под плечи, дал отдышаться и подложил под спину свёрнутую шинель.
— По порядку, — сказал я, когда снова смог говорить. — Тарасов. Сколько осталось в первом подвале?
— Шесть неподвижных. С ними двое добровольцев. Отдельно — колонна, которую отсекли у чёрного хода. Человек десять, может, больше. Где они сейчас и живы ли — не знаю.
— Зыков. Оцепление.
— На главных выходах посты наверняка. Могли поставить пулемёты, мотоциклы. Один человек ещё проскользнёт. Толпа с носилками — нет.
— Архип. Наш путь из больницы.
Старик потёр щетину.
— Лаз мы прикрыли. Но в подвале остались следы носилок, бинты, банки. В коридорах кровь. Тележка шла по мокрому полу — колёса отпечатались. Если станут искать как следует, поймут, что ушла большая группа.
Я кивнул и закрыл глаза, собирая остатки мыслей.
— Сейчас связисты нас прикрывают. Но только до смены. Утром немцы доберутся до первого подвала. Могут найти лежачих и тех, кто остался с ними. Если разговорят раненых или поднимут больничный персонал, выйдут на Стефана. Потом на его дочь и Ядвигу.
— Значит, уходить надо, — сказал Зыков. — Немедленно.
— Просто уйти недостаточно. После больничного квартала они пойдут к костёлу. Даже если не восстановят весь наш путь, этот дом всё равно попадёт под прочёсывание. А Гена снаружи. Отсечённая колонна — где-то в больничных кишках. Лежачие ждут у склада.
Я замолчал, пережидая новый приступ. Во рту снова появился металлический привкус. Костя сунул мне тряпку, и я прижал её к губам.