— Tuch runter. Zeig, was da drunter ist, — потребовал он. (Убери ткань. Покажи, что там под ней.)
Я не стал спорить. Пожав плечами, медленно откинул грязную простыню, которая прикрывала тела. Под ней лежала убитая женщина. Я не вглядывался в неё. И так, в горле стал ком, а в груди что-то неприятно кольнуло. Больно это — находиться рядом с трупами.
— Sie ist tot, — произнёс я, глядя солдату в глаза. — Wir bringen sie zum Sammelplatz. (Она мертва. Мы отвозим их к месту сбора).
Только вот солдат всё равно не мог уняться. Шагнул к нам ещё ближе. Уставился на эту бедную женщину и начал осматривать телегу «глубже». Видимо, что-то в его башке кольнуло, и он понял, что у нас могут быть не только тела, но и что-то другое.
И в этот момент Рыжий вступил в игру. Он явно понимал, что дело может закончиться очень хреново и шагнул к нам. Сделав вид, что ему очень плохо, он рванул на себя край тележки и сделал вид, что споткнулся. Следом, он упал на колено, бормоча что-то невнятное. Я слышал только маты, что-то про уродов в этой серой форме, и что-то про кузькину мать.
К слову, действиями одноглазого, получилась настоящая, живая неразбериха. Крики, ругань на смеси языков, торопливые объяснения. Санитар, будто поправляя тряпьё, перевернул стонущего на бок и вдавил ему ладонь под лопатку — стон оборвался. Тарасов придерживал край, а я пытался удержать Рыжего, который раскачивался на коленях, как пьяный. Театральное представление сработало как надо.
— Он контужен, — сухо произнёс я. — Простите нас!
Молодой солдат у тележки отшатнулся, раздражённо замахал рукой. Затем, потребовал, чтобы мы прекратили этот шум. А затем и вовсе — психанул и потребовал, чтобы мы убрались с дороги.
Казалось, всё получилось, только вот спустя мгновение, сзади раздался голос. Я обернулся и увидел солдат в дальнем конце улицы. Они шли быстро, и это был очередной немецкий наряд.
Рыжий не видел подходящих солдат, он стоял на коленях, уткнувшись взглядом в мостовую. Но он чувствовал… не знаю, как объяснить это иначе. Он чувствовал, что что-то изменилось, и сделал то, чего я от него не просил, но что оказалось лучше любого приказа.
Он споткнулся снова, на этот раз рухнул всем телом на мостовую, потянув за собой тележку. Тарасов и санитар едва успели схватиться за борта, чтобы не опрокинуть поклажу. Тележка накренилась, простыни съехали, обнажив чью-то безжизненную ногу в разорванном сапоге.
— Mist! — выругался молодой солдат у поста.
Он махнул рукой своим товарищам и заорал на подходящий наряд, требуя объяснений — почему те гонят людей сюда, к перевалочному пункту, где и без того тесно. Вокруг поднялся гул. Немцы переругивались между собой, и этот шум был нашим спасением, потому что в нём тонули все остальные звуки и стоны, и скрип колёс, и стук моего сердца, который бил мне прямо в горло.
У нас оставались секунды.
— Тянем, — прошипел я сквозь зубы.
Мы рванули тележку вперёд. Рыжий поднялся… как именно, я не видел, кто-то из ходячих подхватил его под руку. Я шёл впереди, не оглядываясь. Мы миновали пост.
И слава тебе, госпожа Удача, никто не крикнул «стой», никто не схватил за рукав. Молодой солдат уже повернулся к нам спиной, продолжая ругаться с подошедшим нарядом, и его внимание было приковано к перебранке, а не к грязной тележке, которая укатывалась в темноту.
Мы вышли из зоны внимания немцев и это… было что-то восхитительное, будто с шеи сняли петлю, после осознания, что всё может закончиться прямо сейчас.
— Не останавливаемся, — бросил я через плечо. — Не смотрим назад!
Мы двигались вместе с потоком ещё минут десять. Мимо проходили санитары с носилками, мимо тащились рабочие с грузом, мимо проехал немецкий фургон, и никто не обращал на нас внимания. Потому что мы ничем не выделялись!
Наконец, у перекрёстка, где дым стоял особенно густо и руины подступали к самой дороге, мы свернули. Отделились от потока, нырнув в узкий проём между двумя обрушенными стенами и попали в мёртвый квартал.
Почему мёртвый? Да потому что, дома здесь были без окон, улицы были завалены обломками бетона, мертвецами. Вокруг была разруха… а ещё, здесь было глухо. После стрельбы, шума улиц, после рёва моторов немецких машин звуки будто отступили — доносились только редкие разрывы где-то за спиной, и от этой глухоты сильно давило по нервам. К тому же, здесь стоял такой смрад, который даже описывать не хотелось.
Но самое главное, здесь не было чужих глаз, патрулей, собак. И ради отсутствия внимания, можно было и потерпеть эту вонь.
Наконец, за очередным поворотом, среди разросшегося кустарника и пожухлой травы, показалась старая рига. Она стояла на краю поля — тёмная, с покосившейся крышей, которая просела с одного края так, что казалось, вот-вот рухнет.